Кристофер Прист 
Экстрим

OCR & ReadCheck - sem14. http://oldmaglib.com
«Кристофер Прист "Экстрим"»: Эксмо; СПб; 2008
ISBN 978-5-699-27385-0

Аннотация

От знаменитого автора «Опрокинутого мира» и «Машины пространства». «Лотереи» и «Гламура», а также «Престижа» (экранизация Кристофера Нолана, в ролях Кристиан Бейл, Хью Джекман, Скарлет Йохансон и Дэвид Боуи!) — психологический триллер «Экстрим».
Тереза Саймонс потеряла любимого мужа — служащий ФБР, он погиб от пули обезумевшего маньяка в техасском городке Абилин. Не в силах совладать с такой утратой, она берет длительный отпуск и отправляется в свою родную Англию, которую покинула в далеком детстве. Ее влечет Булвертон — приморский городок, ставший в свое время ареной трагедии наподобие абилинской. Но как эти два события связаны? Почему Булвертоном интересуется крупнейший оператор виртуальной реальности — гонконгская корпорация «Ган-хо»? И где пределы экстремального опыта?

Кристофер Прист
«Экстрим»

Посвящается Ли

Глава 1

Ее зовут Тереза Энн Граватт, ей семь лет. У нее есть зеркало, сквозь которое можно заглянуть в другой мир.
Реальный мир представляется Терезе маленьким и неинтересным, она грезит о вещах более увлекательных, о мире, лежащем за пределами того, что ей известен. Она живет со своими родителями на северо-западе Англии, на американской военно-воздушной базе, расположенной неподалеку от Ливерпуля. Ее отец служит в ВВС США, а мать — местная, из-под Биркенхеда. Когда отец дослужит свою европейскую смену, он увезет семью в США. Скорее всего, они поселятся в Ричмонде, штат Виргиния, где Боб Граватт родился и где его отец держит оптовое предприятие по торговле техническими красками. Боб любит поговорить, чем он займется, уйдя в отставку, но все прекрасно понимают, что холодная война продлится еще долгие годы и американские вооруженные силы не будут ни сокращаться, ни снижать уровень боеготовности.
У Терезы длинные волнистые темно-русые волосы, постепенно теряющие тот золотистый оттенок, за который папа называл ее принцессой. Мама любит ее причесывать, но вот только нещадно дерет волосы, когда гребенка в них застревает. Тереза уже умеет самостоятельно читать книжки, самостоятельно писать, самостоятельно рисовать и самостоятельно, в одиночку, играть. Она привыкла к одиночеству, но при этом любит играть с другими ребятами с базы. Каждый день она катается на велосипеде по дорожкам соседнего парка, тогда же, во время этих прогулок, она играет со знакомыми ребятами. Она единственная среди них, у кого мама — англичанка, но никто не обращает на это внимания. Каждый день, кроме выходных, папа водит ее на другой конец базы в школу для детей военнослужащих.
Тереза выглядит и ведет себя как вполне довольная жизнью девочка; ее любят родители, с ней охотно сходятся сверстники в школе. Жизнь Терезы кажется правильной и разумной, потому что все, кто знает ее поближе, обитают в том же замкнутом, жестко регламентированном мирке американской военной базы. У всех ее знакомых тоже нет постоянного дома, министерство обороны может в любой момент перебросить их родителей с одной базы на другую. Им тоже знакомы долгие, по несколько недель отлучки отцов на учения и тренировки. Они тоже понимают, как ломается устоявшаяся было жизнь, когда отцу приходит новое назначение: в Западную Германию, на Филиппины, в Центральную Америку, в Японию.
Хотя Тереза ни разу еще не пересекала Атлантический океан, почти вся ее жизнь проходила на американской территории, на этих островках, выделенных из земли других стран и предоставленных американскому правительству под военные базы. Тереза родилась гражданкой США, ее учат в школе на американский манер, а через несколько лет, когда ее отец уйдет в отставку с военной службы, она навсегда поселится в Соединенных Штатах. Сейчас Тереза ничего такого не знает, да и зачем бы ей. Для нее известный ей мир — это одно место, а мир воображаемый — совсем другое. Папин мир заканчивается у забора базы, ее же мир простирается бесконечно.
Иногда, когда идет дождь — что происходит в этих местах едва ли не ежедневно, — или когда Терезе особенно хочется побыть в компании других детей, или просто такое настроение, она играет в родительской спальне в игру, лично ею придуманную.
Подобно всем интересным играм, эта игра постоянно развивается, день ото дня становится все сложнее, однако ключевым ее элементом как был, так и остается дверной проем, зияющий в стенке спальни. Судя по всему, здесь никогда не было, а может, даже и не планировалось двери; во всяком случае, на дверной коробке нет следов от прежних петель.
Давным-давно — то есть несколько лет назад — Тереза заметила, что окно гостиной по ту сторону двери ничем не отличается от окна спальни и что и там и там висят одинаковые оранжевые занавески. Если расположить занавески симметричным образом, встать футах в двух от дверного проема и не смотреть по сторонам, можно было представить себе, что смотришь в зеркало. Тогда она словно видела перед собой не часть другой комнаты, а отражение того, что было за ее спиной.
С этого зеркала начиналась ее личная тайная реальность. Сквозь него можно было бежать в мир, свободный от военных баз с их высокими заборами, в страну, где сбывались ее мечты.
Этот мир начинался с зеркальной комнаты по ту сторону дверного проема, и там, в этой комнате, она видела другую девочку, в точности похожую на нее.
Несколько недель назад, стоя перед своим воображаемым зеркалом, Тереза протянула руку в сторону девочки, стоявшей понарошку в соседней комнате, в зеркальном мире. Словно по волшебству, воображаемая подружка тоже подняла руку, в точности повторяя каждое ее движение.
Звали эту девочку Меган, и она была полной противоположностью Терезы. Она была ее идентичным близнецом и одновременно ее противоположностью во всех отношениях.
Теперь, когда Тереза оставалась одна или когда родители были заняты чем-то взрослым в какой-нибудь другой части дома, она подходила к своему зеркалу и играла с Меган в невинные воображаемые игры.
Для начала она улыбается и поддергивает платье вверх, а затем наклоняет голову. Там, в зеркале, Меган тоже улыбается, приподнимает край платья и застенчиво опускает голову. Руки протягиваются вперед, кончики пальцев на мгновение соприкасаются в том месте, где полагается быть зеркалу. Затем Тереза поворачивается и отступает на шаг, со смехом оглядываясь на Меган, повторяющую все ее движения. Все поступки каждой издевочек являются зеркальным обращением поступков другой.
Иногда две девочки садятся у зеркала на пол и перешептываются о мирах, в которых они живут. Случись кому-нибудь из взрослых подслушать их разговор, он бы ничего в нем не понял. Это некий поток странных фантастических образов, бесконечно увлекательных и вполне достоверных для ребенка, но совершенно бесформенных и случайных со взрослой точки зрения, ведь они болтают обо всем, что только придет им в голову. Для самих девочек природа их дружбы является вполне рациональной. Их жизни и фантазии точно подогнаны друг к другу, потому что каждая из них является дополнением другой. Они до ужаса похожи, с полуслова понимают друг друга, но их миры наполнены совершенно разными именами и названиями.
Детские радужные мечты текут неиссякаемым потоком. Проходят дни, недели и месяцы, а Тереза и Меган все так же обмениваются своими немудреными фантазиями о других странах и других событиях. На какое-то время их жизни обретают стабильность и постоянство. У каждой из них есть надежная товарка, они относятся друг к другу с абсолютным пониманием и доверием.
Меган всегда рядом, по другую сторону зеркала; Тереза черпает из дружбы с ней силы и начинает формировать более ясные представления об окружающем мире и о себе самой. Ей приятно видеть то, что ускользало прежде от ее внимания, и встраивать эти находки в свою жизнь, приятно понимать, чем занимается папа и почему они с мамой поженились, понимать, как связана ее жизнь с их жизнью. Даже мама подмечает происходящие с ней изменения и нередко говорит, что ее маленькая девочка начала наконец взрослеть. Впрочем, это чувствуют и все вокруг.
И там, в зеркале, Меган тоже изменяется.
Однажды мама спросила у Терезы:
— Помнишь, я тебе говорила, что когда-нибудь мы уедем в Америку и будем там жить?
— Да, помню.
— Ну так вот, теперь это будет скоро, совсем скоро. Недели через две или что-нибудь в этом роде. Ты рада?
— А папа тоже поедет с нами?
— Конечно, ведь это же все из-за него, из-за его работы.
— А Меган?
— Ну конечно же, Меган поедет с нами, — улыбнулась мама и обняла ее еще крепче. — Неужели ты думаешь, мы ее оставим?
— Конечно нет, — сказала Тереза и взглянула через мамино плечо на дверной проем, где стояло зеркало.
С этого места Меган не было видно, но она точно была где-то там.
Через несколько дней, когда родители по сотому разу обсуждали отъезд в Америку — что время совсем поджимает, а сколько еще дел не сделано, — Тереза надолго осталась в спальне одна. Весь ковер был завален игрушками, но они ей уже надоели. Тогда она взглянула на дверь и увидела там Меган. Судя по недовольному скучающему лицу, ей тоже все надоело; обе девочки начинали осознавать, что приходит пора, когда их общий воображаемый мир не сможет больше заслонять реальность.
Когда Меган отвернулась, Тереза тоже отвернулась и подошла к родительской двуспальной кровати, накрытой тоненьким, сдержанных тонов стеганым одеялом, которое мама сшила сама на прошлой рождественской неделе. Тереза залезает на кровать и несколько раз подпрыгивает на тугих пружинах, но и эта привычная забава не сильно ее радует. Она начинает сомневаться, а правда ли Меган переедет вместе с ними в новый американский дом.
Тереза оглядывается на зеркало, но так как кровати там не видно, то и Меган тоже не видно. Она ощущает, что ее маленький мир катастрофически сужается, что ограда, отделяющая его от мира большого, стягивается как петля.
Позднее, после обеда, она возвращается к кровати, все так же полная тревоги и беспокойства. Папа сказал, что послезавтра он улетает во Флориду и что они с мамой последуют за ним через пару дней. Меган подходит к зеркалу; судя по несчастному лицу, она тоже боится возможного расставания. Посмотрев с минуту друг на друга, девочки поворачиваются и расходятся.
С папиной стороны кровати, которая не к стенке, а в комнату, есть низенькая тумбочка с выдвижным ящиком; года два или три назад папа велел Терезе никогда его не открывать. Тереза знает, какая интересная вещь там лежит, но никогда еще не нарушала запрет.
Теперь она открывает неглубокий ящичек и осторожно дотрагивается до лежащего там пистолета. Она трогает его еще раз, щупает кончиками пальцев холодную вороненую сталь, а затем берет пистолет двумя руками и медленно, с трудом поднимает. Тереза знает, как следует держать оружие, потому что папа ей как-то показывал, но сейчас ее мысли только о том, какая же она тяжелая, эта штука. Ее маленькие ручки едва справляются с непосильным для них весом.
Это самая восхитительная вещь, какую она когда-либо держала в руках, самая восхитительная и самая страшная.
Дойдя до середины комнаты, Тереза кладет пистолет на стул и смотрит в зеркало. Меган стоит рядом с таким же стулом, лицо у нее печальное, как и все последние дни.
На стуле, который у Меган, пистолета нет.
— Посмотри, что у меня есть, — говорит Тереза, а затем, сообразив, что Меган ничего не видно, берет пистолет со стула и вскидывает его повыше.
Она направляет пистолет прямо на свою близняшку, через узкое пространство, их разделяющее. Она ощущает в комнате какое-то движение, неожиданное появление кого-то большого, взрослого, ощущает и непроизвольно дергается. Раздается оглушительный грохот, пистолет вылетает у Терезы из рук, больно выламывая ей пальцы, а там, за воображаемым зеркалом, резко обрывается маленькая, сотканная из фантазий жизнь.

Прошло тридцать пять лет.
Через восемь лет после возвращения в США отец Терезы, Боб Граватт, гибнет в автомобильной катастрофе, происшедшей на автостраде 24 в Кентукки, неподалеку от его авиабазы. После этого ужасного происшествия Терезина мать Абигейл переезжает в Ричмонд, штат Виргиния, и некоторое время живет с родителями Боба. Это решение является для всех для них вынужденным, и ничего хорошего из него не выходит. Абигейл начинает пить, залезает в долги, регулярно ссорится с родителями Боба и в конце концов вторично выходит замуж. Теперь у Терезы есть двое единоутробных братьев и единоутробная сестра; они ее, мягко говоря, недолюбливают, она их — тоже. Не трудно понять, что такое положение вещей не доставляет особой радости ни Терезе, ни ее матери. Подростковые годы Терезы проходят в нездоровой, постоянно накаленной обстановке.
По мере превращения Терезы из подростка во взрослую девушку сумбур в ее эмоциональной жизни только усиливается. Она проходит через ряд жестоких разочарований, неудачных романов и переездов, совсем отчуждается как от матери, так и от отцовской семьи; довольно долгое время живет не расписываясь с кошмарно закомплексованным, отрицающим все и вся человеком, который быстро и целеустремленно спивается. Далее следует еще более долгий период, когда Тереза снимает квартиру на пару с другой молодой женщиной; в конце концов она узнает о муниципальной программе финансовой помощи студентам, желающим закончить образование.
С этого момента начинается ее настоящая взрослая жизнь. Тереза прилежно учится, подрабатывая попутно секретаршей. Через четыре года, получив степень бакалавра по информатике, она находит себе весьма приличную работу в одном из подразделений министерства юстиции.
Еще через пару лет она выходит замуж за сосолуживца по имени Энди Саймонс, и брак их оказывается вполне удачным. Год за годом Энди и Тереза живут в полном согласии, почти не ссорясь. С детьми они не торопятся, потому что увлечены работой и вкладывают в нее все свои силы. Два государственных жалованья делают их людьми вполне обеспеченными; они позволяют себе проводить отпуск в дорогих зарубежных поездках, начинают собирать антиквариат и картины, обзаводятся несколькими машинами, устраивают многолюдные вечеринки и, как завершающий штрих, покупают в Вудбридже, штат Виргиния, просторный дом с видом на Потомак. А затем все счастье Терезы внезапно рушится: жарким июньским днем Энди едет на задание в небольшой, расположенный на «сковороднике» Техаса городок и гибнет от пули взбесившегося маньяка.
Прошло восемь месяцев, но она так и не оправилась. Нестерпимая горечь внезапного вдовства многократно усугубляется дикой бессмысленностью гибели Энди и неспособностью министерства юстиции предоставить ей хоть сколько-нибудь серьезную информацию относительно обстоятельств этой гибели.
Ей уже сорок три года. Со дня, когда умерла Меган, прошла треть столетия; при взгляде назад эти годы сближаются, складываясь в резюме ее прошлой жизни, в пролог к чему-то иному, чего она не хочет. Все, что было, закончилось тяжкой утратой. Терезе остались щедрые выплаты по страховым полисам Энди, три машины, большой, гулкий дом, в каждом углу которого таились непрошеные упреки и драгоценные воспоминания, работа, охотно предоставившая ей длительный отпуск по семейным обстоятельствам, и дружное сочувствие всех коллег, знакомых и незнакомых.
Темным февральским вечером Тереза принимает наконец предложение начальника отдела взять отпуск. Она едет в вашингтонский аэропорт имени Джона Фостера Даллеса, оставляет машину в платном гараже и вылетает самолетом компании «Американ эруэйз» в Англию.
Пока самолет заходит на посадку в лондонском Гатвике, Тереза жадно разглядывает в окно тусклую, насквозь промокшую от дождя Англию. Она не знает, чего в точности ждала, но увиденное не вызывает у нее особого энтузиазма. Когда шасси самолета коснулись земли, аэропорт ненадолго исчез из виду, заслоненный брызгами из-под колес и выхлопом двигателей. В Англии февраль не такой холодный, как в Вашингтоне, но, пока Тереза пересекает эспланаду аэропорта в поисках своего прокатного автомобиля, ветер и промозглая сырость окончательно повергают ее в тоску.
В пути Тереза борется с собой, стараясь подавить эти обескураживающие впечатления. Ей неуютно управлять маленьким, истерически чутким к малейшим поворотам руля «фордом-эскорт», неуютно от суматошной торопливости всех прочих едущих по дороге машин, от странного, явно нелогичного способа, каким нужно проходить перекрестки.
Несколько освоившись с автомобилем, она позволяет себе изредка оторвать глаза от дороги и с живым интересом поглядывает на проносящийся мимо пейзаж — пологие холмы, черные скелеты деревьев, крошечные домики и заболоченные поля. И мало-помалу Англия, покинутая Терезой много лет назад, начинает ее очаровывать.
Эта страна в корне отлична от той, что знакома Терезе; она меньше, старше и компактнее, она разместилась не на бесконечных безликих просторах, а в тесно спрессованном времени, здесь тебя в спину подпирает прошлое, а впереди уже брезжит будущее, смыкающиеся вот в этом, настоящем моменте. Тереза измотана долгим полетом, недосыпом и стоянием в таможенной очереди, так что не стоит удивляться причудливости ее мыслей.
Она останавливается в каком-то маленьком городке, чтобы размять ноги и взглянуть на местные лавки, а потом возвращается в машину и какое-то время дремлет, неудобно скрючившись за рулем. Резко, толчком проснувшись, Тереза не понимает, где она находится, а потом начинает скорбно думать об Энди, о том, как бы ей хотелось, чтобы он тоже все это видел. Она прилетела сюда в попытке забыть о нем, но результат получался скорее обратный. Если бы он тоже был здесь… Она сидит и плачет, задаваясь вопросом, не стоит ли вернуться в Гатвик и первым же рейсом улететь домой, но все же решает, что нужно дойти до конца.
При последнем свете короткого дня Тереза едет на юг к Сассекскому побережью, высматривая маленький прибрежный городок Булвертон. Это Англия, думает она, я ее знаю, я здесь родилась. Однако у нее не осталось в Британии ни родственников, ни знакомых, она здесь все равно что чужая. Год назад, восемь месяцев назад, иначе говоря, целую жизнь назад она и слыхом не слыхала про Булвертон-он-Си. Когда Тереза доехала до Булвертона, была уже ночь и большинство зданий погрузилось во тьму. На узких улочках — ни души, и только по ведущей к побережью дороге проезжают изредка машины. Найдя свою гостиницу, она несколько минут сидит в машине, собираясь с силами и с мыслями. В конце концов берет пару сумок и выходит наружу.
И тут все вокруг нее заливает ослепительно белый свет.

Глава 2

Ее зовут Эми Колвин, и у нее есть своя история о том, что случилось в прошлом июле, в тот памятный день. Подобно многим другим обитателям Булвертона, она не имеет никого, с кем бы можно было поделиться своей историей. Никто вокруг не в силах об этом слышать, и даже сама Эми не хочет уже больше говорить. Ну сколько можно твердить о своих муках и об упущенных возможностях, обвинять себя во всех, какие только есть и каких нету, грехах, горевать о все еще кровоточащих утратах, о все еще не избытой любви? Но невозможность выговориться отнюдь не избавляет от мыслей.
Сегодня, как и обычно, она сидела за стойкой бара, ничем особым не занятая, и вся эта история до одурения прокручивалась в ее мозгу. Она была там постоянно, как неотвязная, прилипчивая мелодия.
— Если что, я буду в баре, — сказал ей Ник Сертиз часом раньше.
Ник был хозяином «Белого дракона», и он тоже мог бы рассказать свою историю.
— Ладно, — сказала Эми, потому что он каждый вечер говорил ей, что будет в баре, и каждый вечер она отвечала: ладно.
— У нас не предвидятся сегодня какие-нибудь постояльцы?
— Не думаю. Но, в общем-то, всегда может кто-нибудь появиться.
— Ну, я оставляю это твоим заботам. А если никто не заедет, ты не против помочь мне, посидеть за стойкой?
— Нет, Ник, не против.
Эми Колвин была одной из многих косвенных жертв массовой бойни, случившейся в Булвертоне прошлым летом. Она не находилась тогда в прямой опасности, однако на всю ее дальнейшую жизнь легла мрачная тень. Ужас того дня и не думал забываться. Дела в гостинице шли довольно вяло, оставляя ей слишком много времени на раздумья о том, что случилось с теми, кому совсем не повезло, и как могла бы повернуться ее жизнь, если бы не весь этот ужас.
Раз за разом ее мысли — и ее сожаления — возвращались к Нику Сертизу, также косвенно пострадавшему от той жуткой бойни. Еще год назад Эми и в голову не могло бы прийти, что она снова увидит Ника, не говоря уж о том, чтобы работать в его гостинице и спать в его постели. Но именно так все и вышло; почему? — непонятно, надолго ли? — неизвестно. Они с Ником нашли друг у друга поддержку и утешение, а потом, когда их горе несколько притупилось, вступила в действие абычная житейская инерция.
Булвертон расположен на холмистом краю Певенсийской равнины, между Истбурном и Бексхиллом. Полвека назад он был довольно популярным летним курортом, одним из тех приморских городков, куда охотно ехали отдыхать родители с маленькими детьми. С резким удешевлением отдыха за рубежом Булвертон стал быстро приходить в упадок. Большая часть прибрежных гостиниц была переоборудована в приюты для престарелых и обычные жилые дома. За последние двадцать лет Булвертон, фигурально говоря, повернулся к морю спиной и стал играть на незамысловатых прелестях Старого города, чьи сады и террасы занимали часть речной долины и один из соседних холмов. Вся хозяйственная деятельность Булвертона ограничивалась антикварными и букинистическими лавками, некоторым количеством частных лечебниц, сосредоточенных по преимуществу в верхней части города, на так называемом Гребне, и сдачей квартир людям, ездившим на работу в Брайтон, Истбурн или в Танбридж-Уэллс.
«Белый дракон» никак не мог определиться, быть ему пабом или приморской гостиницей, и вина за эту нерешительность лежала полностью на Нике. Он, конечно, предпочел бы паб, чтобы проводить все вечера в баре, накачиваться пивом в компании немногих своих дружков.
Чуть более прибыльная гостиничная специализация, постель-и-завтрак да изредка полупансион на выходные, полностью лежала на Эми; Ник с величайшей охотой свалил это на нее. В первые после бойни дни и недели, когда Булвертон осаждали журналисты и телевизионщики, гостиница была набита под завязку, и Эми тогда с радостью окунулась в работу, дававшую ей возможность хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей. Но затем, когда первое потрясение прошло и Булвертон перекочевал с первых газетных полос на последние, деловая активность стала снижаться, к середине июля она вернулась на обычный, весьма умеренный уровень. То, что постояльцев было мало, позволяло Эми в одиночку и без особого труда поддерживать номера в чистоте, перестилать постели, обеспечивать крохотный ресторанчик достаточным выбором блюд и даже вести бухгалтерию. Ник в эти дела не лез.
Эми часто вспоминала прежние времена, когда их тесная, еще в школе сложившаяся компания каждое лето ездила в Истбурн, где с июля по сентябрь непременно происходили два-три крупных сборища: съезды политических партий, конференции профсоюзов, деловых или гуманитарных организаций. Там было нетрудно найти краткосрочную, но прилично оплачиваемую работу — большим гостиницам всегда требовались горничные, официанты и бармены. К тому же было весело, уйма молодых людей, торопившихся растрясти деньги, и никто ни за чем не следил, никто ни на что не обращал внимания. Там-то она и встретила Джейса, он тоже подрабатывал на съездах в роли сомелье. Смех, да и только, ведь Джейс, бывший в обычной жизни кровельщиком, разбирался в винах еще хуже, чем Эми.

О чем Эми не рассказала сегодня Нику, так это о чувстве разочарования, нараставшем в ней едва ли не с самого утра. Дело в том, что две недели назад из Америки пришел предварительный заказ. Тогда Эми тоже ничего Нику не сказала, перевела полученный задаток на банковский счет, и все. А в общем, женщина по имени Тереза Саймонс хотела получить комнату с отдельной ванной; она писала, что приедет в Булвертон на неопределенное время и нуждается в базе, откуда будет делать набеги на окрестности.
Перед Эми вставала радужная перспектива обеспечить на медленные месяцы поздней зимы один из номеров постоянной жиличкой; если учесть завтраки, обеды, ужины и потенциальный рост выручки от бара, дело представлялось очень выгодным. Глупо, конечно же, было бы думать, что одна-единственная клиентка сможет существенно изменить финансовое положение гостиницы, но по какой-то неясной причине Эми считала такое возможным. Она сразу же послала ответный факс, что такая комната имеется, и даже предложила, на случай долгого постоя, небольшую скидку. Буквально через несколько часов пришло подтверждение заказа вкупе с задатком. А Ник так ничего еще и не знал.
Сегодня был день предполагаемого заезда миссис Саймонс. Согласно факсу, она прилетала в Гатвик и, значит, могла появиться в гостинице еще до полудня. Но прошло обеденное время, а от гостьи не было ни слуху ни духу. По мере того как день клонился к закату, у Эми нарастало ощущение досадной неудачи. Оно находилось в явной диспропорции к важности происходящего — самолет мог задержаться по массе разнообразных причин, да и кто вообще сказал, что приехавшая туристка должна тут же мчаться в гостиницу? — и Эми прекрасно это понимала.
Это лишний раз ей напомнило, как много надежд она связала с этим заурядным, в общем-то, делом. Ей хотелось удивить Ника неожиданным приездом миссис Саймонс, обрадовать его рассказом об отнюдь не лишней прибавке к доходам, и не на пару дней, а на длительное время. Маячил даже смутный призрак надежды, что такое известие может вырвать его из нескончаемого потока мрачных размышлений.
Эми понимала, что оба они помимо воли затянуты в водоворот тоски и страданий; едва ли не все жители Булвертона все еще живо переживали недавнюю трагедию.
А вот что было сказано на заупокойной службе, проведенной через неделю после этого кошмара, — в тот единственный за всю ее жизнь раз, когда она пошла в церковь по собственному, искреннему желанию. Преподобный Кеннет Олифант сказал тогда, что горе — одна из разновидностей жизненного опыта, наряду со счастьем, или успехом, или любовью. Горе имеет свою форму и длительность, оно что-то дает и чего-то лишает. Горе нужно перетерпеть, нужно ему подчиниться, потому что избавление от горя лежит не в нем самом, а за ним, и путь к избавлению один — через горе.
Эти слова утешали, но практической пользы от них было чуть. Подобно многим своим согражданам, Эми и Ник все брели и брели через горе, а избавления все не было и не было.
Эми сидела за стойкой, рассеянно глядя сквозь сизые облака табачного дыма на поблескивающий пивными лужицами столик, за которым Ник со своими дружками играли в брэг. В тот момент, когда Ник потянулся за кружкой, чтобы сделать очередной глоток, с улицы донесся звук остановившегося автомобиля.
Эми не пошевелилась, даже не перевела взгляд, но все ее внимание сосредоточилось на звуке вхолостую работавшего мотора. Ни голосов, ни щелканья открываемой дверцы, только ровное урчание мотора. Это было похоже на тишину.
Затем послышался скрежет включенного сцепления — включенного лениво или неумело, а может, устало? — и машина стала медленно отъезжать. Сквозь матовые нижние половинки оконных стекол Эми увидела, как вспыхнули задние стоп-сигналы, когда водитель притормозил под аркой, затем он свернул, направляясь на стоянку. Обостренные чувства Эми следили за машиной, как радар ПВО — за ракетой. Рокот мотора смолк.
Эми встала с табуретки, подняла откидную доску стойки и подошла к окну, посмотреть, что там делается. Если Ник и заметил ее действия, он ничем этого не показал.
Карточная игра продолжалась. Один из приятелей Ника раздавил окурок в пепельнице и достал из пачки новую сигарету.

— Я покажу вам ваш номер, — сказала Эми, обгоняя американку на середине лестницы; ответом ей была благодарная улыбка.
Миссис Саймонс выглядела младше, чем Эми ожидала, но по сути-то эти ожидания основывались практически ни на чем: американский адрес, письмо синей шариковой ручкой на какой-то необычной бумаге, чуть-чуть непривычная лексика и структура фраз. За формальной, старательно выдержанной вежтивостью письма смутно маячил образ почтенной матроны пенсионного или около того возраста. Все оказалось совсем не так. Миссис Саймонс была очень привлекательна и словно не имела возраста, наподобие некоторых телевизионных актрис. Эми на мгновение почудилось, что эта женщина ей знакома, что она когда-то видела ее на экране или еще где. Сквозь безупречную оболочку явственно проступала тяжелая, с ног валящая усталость, ничуть не удивительная для женщины, только что перенесшей трансатлантический перелет, но все равно она держалась свободно и раскованно, что позволяло и Эми расслабиться. Миссис Саймонс обещала оказаться куда более интересной личностью, чем обычные их постояльцы — пенсионного возраста парочки, проводившие в Булвертоне выходные, да люди, приезжавшие по разным делам и останавливавшиеся на одну ночь.
Эми провела ее на второй этаж, в двенадцатый номер, где еще с утра все проверила, застелила свежее белье и включила отопление. Она вошла в комнату первой, включила верхний свет, а затем распахнула дверь ванной для осмотра. Американцы слыли очень привередливыми по части порядка в гостиничных ванных.
— Я схожу позабочусь о вашем багаже, — сказала Эми, но не услышала ответа — миссис Саймонс уже удалилась в ванную.
Эми вышла из номера и прикрыла за собой дверь.

Спустившись в бар, Эми сразу же сообщила Нику о приезде миссис Саймонс, но к этому времени он уже выпил больше, чем следовало бы, — свою обычную порцию, неизменно оказывавшуюся больше, чем следовало бы, — и ограничился тем, что пожал плечами.
— Ты бы не мог отнести ее вещи из машины в номер? — спросила Эми.
— Да, только подожди минутку, — ответил Ник и показал ей в качестве объяснения свои карты. — И вообще, откуда она взялась? Ты же вроде ничего не говорила, что кто-то там сегодня заедет.
Ник выкинул на стол очередную карту. Сдерживая мгновенно вспыхнувшее раздражение, Эми прошла к машине, забрала оставшиеся там вещи и поволокла их на второй этаж.
— Поставьте прямо здесь. — Тереза Саймонс указала на угол комнаты. — Неужели вы сами все это тащили?
— Ерунда, — отмахнулась Эми. — И я все равно собиралась к вам зайти. Вы не хотели бы перекусить, поужинать? Мы кормим гостей, не придерживаясь расписания, так что мне это не составит никакого труда.
— Спасибо, но в этом нет необходимости. Я завернула по пути в один из придорожных ресторанов. А вот бар у вас тут есть?
— Да.
— Я отдохну немного, а потом, если будет настроение, спущусь и чего-нибудь выпью.
Вторично вернувшись в бар, Эми увидела, что Ник прошел за стойку и цедит себе очередную пинту лучшего бочкового.
— Так почему ты ничего мне о ней не сказала? — спросил он, поднося кружку к губам и шумно втягивая пену.
— Я думала, ты сам увидишь по регистрационной книге.
— Да что ты, лапа, я оставляю все это на твое попечение. А сколько она думает тут прожить? До завтра? Неделю?
— Номер был заказан на неопределенное и уж точно долгое время.
Против ее ожидания Ник не выказал ни восторга, ни удивления, а только заметил:
— Если так, то нужно будет выписывать ей счет в конце каждой недели. Лучше уж перебдеть.
Эми нахмурилась и вышла следом за Ником из-за стойки.
Она собрала со столиков немногочисленные грязные стаканы. Поменяла Нику и его дружкам пепельницу. Вернувшись за стойку, перемыла все стаканы под сильной струей воды и расставила их на резиновом поддоне сушилки. Она думала о Нике с его непрерывной пьянкой, о том, как засосала его бесцельная, бессмысленная жизнь, когда один день перетекает в другой без всяких улучшений и изменений. Ну а что бы еще можно было ему предложить? Более того, что бы еще можно было предложить ей самой? Ее родители умерли, Джейс погиб, многие ее друзья уехали в Брайтон, Дувр или Лондон — куда угодно, лишь бы прочь из Булвертона — в надежде начать новую жизнь. За последние месяцы из города съехало много людей. В ней крепло желание последовать их примеру.
Две недели назад Эми получила письмо от своей двоюродной сестры Гвинет, которая десять лет назад уехала в Австралию подработать на каникулах, влюбилась в молодого строителя и решила не возвращаться. Она вышла замуж, получила австралийское гражданство и обзавелась двумя маленькими детьми. Эми с Гвинет обменивались письмами нечасто, последний раз это было где-то прошлой зимой. В новом письме сестры сквозила озабоченность, как-то живет теперь Эми в своем Булвертоне. Подобно многим людям со стороны, она явно боялась хоть словом упомянуть постигшую городок катастрофу. Гвинет не в первый уже раз уговаривала Эми слетать на отпускное время в Австралию и посмотреть, как ей понравится Сидней. Она писала, что у них есть свободная комната, что живут они в получасе езды от центра, а до гавани и прекрасных серфинговых пляжей от них вообще несколько трамвайных остановок…
— Привет.
Эми вздрогнула и удивленно вскинула глаза; она почти уже забыла, что американка думала спуститься в бар.
— Извините, — сказала Эми, — я тут так задумалась, что и забыла, где нахожусь. Налить вам что-нибудь?
— Да, пожалуйста. У вас есть бурбон?
— Есть. Вам со льдом?
— Со льдом. И пусть, пожалуй, будет двойной.
Эми отвернулась, сняла с полки стакан и налила двойной бурбон.
Когда она снова повернулась, миссис Саймонс уже сидела на одном из высоких табуретов, наклонившись вперед и упираясь локтями в стойку. Выглядела она устало, но, похоже, начинала уже отходить.
— В общем-то, я думала, что сразу усну и не проснусь до утра, — сказала она, сделав первый глоток. — А потом вдруг осознала, что сижу в незнакомой комнате в тысячах миль от дома и что сна ни в одном глазу. Думаю, я все еще вроде как в том самолете.
— Вы впервые в Англии?
— А это хорошо или плохо? Будем считать ваш вопрос комплиментом, — криво усмехнулась миссис Саймонс, взяла стакан, собираясь, по-видимому, глотнуть еще, но потом передумала и опустила его на стойку. — Моя мать была англичанкой, и родилась я здесь, на островах. Так что в этом смысле я англичанка. Отец у меня был военным, летчиком. Не знаю уж, какой термин для этого у вас, но у нас в США таких, как я, называют военно-воздушными ублюдками. Моя мама вышла за папу, когда он служил на одной из здешних авиабаз… Тогда ведь здесь стояло много наших частей. Он был родом из Виргинии. Вы когда-нибудь слышали про такой город Ричмонд?
— Да, слышала. А ваши родители, они еще живы?
— Нет. И уже давно, — добавила американка, вскинув и тут же опустив глаза. — Я постоянно их вспоминаю, но теперь уже…
— А у вас сохранились воспоминания об Англии?
— Я была тогда совсем еще маленькой да к тому же редко покидала базу. Вы же знаете, как это принято у американцев, они не любят расставаться со знакомой обстановкой. Мой папа, он тоже был из таких. Мы жили на базе, ходили на базе в магазины, ели на базе гамбургеры и мороженое, смотрели на базе кино, и все друзья моего папы, они тоже были с базы. Мама возила меня время от времени в Биркенхед, к бабушке и дедушке, но эти поездки мне почти не запомнились. Слишком уж я была маленькая. Я выросла в США. Так я и говорю, когда меня спрашивают, потому что чувствую: там и есть моя родина.
У американки была характерная манера, возможно обостренная ее усталостью: она часто поглаживала себя за левым ухом и чуть пониже затылка. Шелковый шарфик не давал понять, что у нее там, больное место или что. Скорее всего, просто одеревенела во время полета и поездки шея.
— Так вы приехали отдыхать? — спросила Эми.
— Нет. — Стакан уже опустел, и американка машинально вертела его в руке. — Я хочу здесь поработать. А можно, я вас угощу?
— Да нет, не стоит. Спасибо.
— Вы уверены? Ладно, а я возьму еще один двойной, и хватит. Я ведь и в самолете пила, но там это как-то совсем не чувствуется. Не чувствуется, пока не пойдешь в туалет, а там начинает казаться, что самолет не ровно летит, а скачет как лошадь. Но все это было давно.
Она обхватила ладонями свеженаполненный стакан.
— Огромное спасибо. Кажется, я слишком разболталась. Но это только сегодня, обычно я не такая… Хочу лечь в постель и уснуть, а сейчас у меня это просто не получится, если не приму предварительно пару порций. — Обводя взглядом почти опустевший бар, американка на мгновение приоткрыла шею. — А чем тут у вас люди в основном занимаются?
— Да ничем таким особенным, — пожала плечами Эми. — Многие переезжают сюда, когда выходят на пенсию. Если прогуляться в сторону Бексхилла, увидите там много больших старых зданий. Все они, за немногими исключениями, превращены теперь в дома для престарелых. Работы в городе почти нет.
— А есть тут на что посмотреть? Ну, всякие там места, которые показывают туристам.
— Когда туристы сюда еще ездили, все они восхищались нашим Старым городом. До него тут рукой подать. На задах гостиницы, где вы поставили машину, проходит дорога, ведущая от побережья вверх. По ней вы попадете на базарную площадь, в самое сердце Старого города.
— А музей тут какой-нибудь есть?
— Маленький. Еще один есть в Бексхилле и пара — в Гастингсе.
— Краеведение и всякое такое?
— Я давно не бывала ни в каких музеях, так что толком и не помню, но вроде бы так.
— А есть тут какая-нибудь газетная редакция, где я могла бы навести справки?
— Да, «Курьер». В Старом городе есть контора, где они принимают заказы на частные объявления. Но редакция у них не здесь, а вроде бы в Гастингсе. А может, даже в Истбурне. Завтра утром я попробую для вас разузнать.
— Так эта газета печатает не только местные новости? В смысле, что не только про Булвертон?
— Наш город слишком уж маленький, чтобы иметь свою отдельную газету. Ее настоящее название — «Бексхиллский и булвертонский курьер», но все говорят просто «Курьер». И она тут единственная на все побережье вплоть до залива Певенси.
— Понятно. Большое спасибо… Я ведь так и не знаю вашего имени.
— Эми. Эми Колвин.
— Очень приятно познакомиться, Эми. А меня зовут Тереза.
Тереза встала, пояснив, что пора бы и на боковую; Эми еще раз спросила, все ли в ее номере в порядке, и услышала, что да, все в полном порядке.
Уходя, Тереза сказала:
— Извините, что я спрашиваю, но что это у вас за такой интересный акцент?
— Акцент? — изумилась Эми. — Ну, наверное… я в смысле, что, наверное, мы все тут так говорим. Ничего такого особенного.
— А вот мне очень нравится, как вы говорите. Ладно, утром увидимся.

Глава 3

В самом первом своем «Экс-экс»-сценарии Тереза играла роль свидетельницы. Вот так это делалось в Бюро. Ты к ним поступал, они прорабатывали твое досье, а там и глазом не успеваешь моргнуть, как вдруг оказываешься в ситуации, где все готово взорваться.
Главное для свидетеля, говорили инструкторы, это заранее, до начала активных действий, четко решить, где ты будешь находиться. Ведь ты должен свидетельствовать, находиться достаточно близко и увидеть достаточно много, чтобы составить потом толковый отчет, но, с другой стороны, тебе нужно выжить. В Бюро было не принято рассказывать о предстоящих событиях слишком уж подробно, а потому все, чему научили Терезу и всех остальных перед их первым знакомством с «Экс-экс», ограничилось способом прервать при нужде сценарий.
— Да вам, собственно, и не нужно знать, как выйти, — сказал им инструктор, специальный агент Дэн Казинский. — Прерывать самостоятельно приходится только тому, кто сумеет выжить. Но я все равно вам покажу.
И он обучил их одной из этих мнемонических аббревиатур, столь нежно любимых инструкторами: LIVER. Locate, Identify, Verify, Envision, Remove .
— Но у вас все равно ничего не получится, — сказал Казинский. — Позднее — может быть, но пока что и не надейтесь.

Первое экстремальное переживание длилось ровно семь секунд, и все это время Тереза не могла опомниться от оглушительного наплыва впечатлений, как телесных, так и ментальных.
Мгновение назад она была в Кантико, в прохладной, скупо освещенной «Экс-экс»-лаборатории учебного центра и вдруг оказалась на залитой ярким полуденным солнцем улице. Она покачнулась и чуть не упала под непривычным весом тела этой, другой женщины.
Шум уличного движения ворвался в уши, как взрыв. А хуже всего — удушающая жара. Ее угрожающе обступили высокие, в десятки этажей, здания делового центра. По тротуарам текли людские потоки. Где-то завывала сирена, строительные рабочие чем-то звякали, разноголосо гудели автомобили.
Тереза озиралась по сторонам, оглушенная правдоподобием поддельной реальности.
Нахлынула информация. Она находилась в Кливленде, штат Огайо, на Восточной 55-й стрит между Сьюпери-ор-авеню и авеню Эвклида. Дата: 3 июля 1962 года. Время: 12.17, чуть за полдень. Ее звали Мэри-Джо Клегг, возраст двадцать девять, адрес…
Но первые пять секунд уже прошли. Тереза крепко взяла себя в руки, готовясь к самому худшему, и отступила в укрытие ближайшего дверного проема.
Из двери вышел человек с пистолетом и выстрелил ей в лицо.

Вход в экстремальный сценарий был почти мгновенным, выход и реабилитация после виртуальной смерти проходили медленно и мучительно. Уже назавтра Тереза должна была явиться к агенту Казинскому для продолжения тренировок. Весь остаток предыдущего дня и большую часть ночи она провела в клинике, проходя курс восстановительной терапии, так что поспать ей удалось не больше трех часов. Выжатая как лимон, полностью деморализованная, она была абсолютно уверена, что никогда и ни за что не рискнет повторить такой эксперимент.
И в этом не было ничего исключительного: двое других стажеров вообще не пришли и были тут же вычеркнуты из списка. Те, что пришли, выглядели ничуть не лучше Терезы; ей хотелось обменяться с ними впечатлениями, но времени на это не было. Казинский тут же объявил, что всем им предстоит новый заход по тому же самому сценарию, Для некоторого упрощения задачи они получат более полную информацию о происшествии, каким оно было на самом деле.
Если в первый раз Тереза должна была вжиться в роль свидетельницы без всякой подготовки, за немногие секунды, остававшиеся до инцидента, то теперь она получила довольно подробную характеристику персонажа. Ей были предоставлены не только фактические детали, касавшиеся Мэри-Джо Клегг, но и кое-что о складе ее личности. Кроме того, и это очень важно, ее проинформировали, что Мэри-Джо не только выжила, но даже и почти не пострадала. Именно эта женщина сумела описать банковского грабителя, а потом и отобрать его при опознании, чем фактически вынесла ему смертный приговор. Заодно Тереза получила краткую справку по человеку с пистолетом. Вилли Сантьяго, тридцатичетырехлетний рецидивист, имел на своем счету десятки вооруженных ограблений. Сантьяго столкнулся с Мэри-Джо, покидая очередной ограбленный им банк. Он застрелил одного из кассиров и теперь убегал от банковских охранников. Полицейские получили сигнал тревоги и уже неслись к месту событий.
В тот же день поближе к вечеру Тереза снова вошла в этот сценарий. Она была полна дурных предчувствий и дрожала от ужаса перед тем, что практически наверняка должно было с ней случиться.

Она оказалась в Кливленде при точно тех же обстоятельствах, что и в первый раз. На нее обрушилась та же самая масса ощущений: шум, жара, уличная сутолока. Единственным новым элементом был панический, загодя нахлынувший ужас. Увидев дверь банка, она мгновенно осознала, какая опасность за нею таится, а также свое собственное бессилие, свою неспособность себя защитить. Она резко повернулась и со всей доступной ей скоростью припустила прочь. Сантьяго выскочил из двери и побежал по Восточной 55-й в противоположном направлении, расчищая себе дорогу выстрелами. Полицейские схватили его буквально через пару минут, но за это время он успел ранить двоих прохожих. Три часа кряду Тереза бродила по центральным кварталам Кливленда, напрочь не понимая, что же ей делать дальше. Она позабыла всю свою подготовку, всю эту мнемонику и аббревиатуры. Ее ошеломляло безупречное правдоподобие виртуальной реальности, невероятно точная проработка всех ее деталей и, по всей видимости, бескрайняя протяженность. Этот мир населяли тысячи реально выглядевших людей, в нем разворачивалась бесконечная череда разнообразнейших жизненных событий: Тереза полистала газеты и даже нашла бар со включенным телевизором; по телевизору как раз показывали репортаж об ограблении банка на Восточной 55-й стрит. Вхождение Терезы в сценарий началось с паники, прошло через недолгий период облегчения (на этот раз Сантьяго ничего ей не сделал) и закончилось все той же паникой: она совсем уже было уверилась, что навечно застряла в Кливленде 1962 года, среди чужих, абсолютно незнакомых людей, без денег, без крыши над головой и главное — без малейшей надежды вернуться в свое пространство и время. Это было жутко, это было немыслимо, однако Тереза в своем полном психическом истощении уже не видела никаких других вариантов. В ее мозгу ни разу не всплыла аббревиатура LIVER, ей ни разу не вспомнилось, что же нужно с ней, с этой аббревиатурой, делать.
В конце концов Казинский сжалился и поручил персоналу клиники вытащить безнадежно растерявшуюся Терезу из сценария.
Она явилась в Академию на следующий день в еще худшем, чем прежде, физическом и психическом состоянии, с заявлением об отставке, заранее написанным на официальном бланке Бюро.
Дэн Казинский взял заявление, прочитал его, аккуратно сложил вчетверо и спрятал в карман.
— Агент Граватт, — начал он ровным, официальным тоном. — Меня ничуть не тревожит, что вы убежали, уклонение от контакта считается вполне допустимым маневром. Однако в реальном происшествии, на основе которого составлен сценарий, мисс Клегг успела подробно рассмотреть преступника, что и помогло впоследствии его осудить. Вам это не удалось. Я даю вам суточный отпуск. Отдохните и приходите завтра в это же время.
— Благодарю вас, сэр.
Тереза пошла домой, позвонила Энди и рассказала ему, как все было, — и про свое заявление, и что сказал Казинский. Энди — они с ним уже договорились пожениться, до намеченной свадьбы оставалось два месяца — уже проходил через «Экс-экс»-тренировки, а потому понимал ее состояние; его советы и поддержка очень ей помогли.

В следующий раз она никуда не побежала, а когда Сантьяго выскочил из двери, постаралась рассмотреть его лицо. Он ее застрелил.
В следующий раз она мельком взглянула на Сантьяго, а затем бросилась ничком на тротуар. В результате она не только не сумела его запомнить, но и схлопотала пулю в открытый всем непогодам затылок.
В следующий раз она перешла к активным действиям: бросилась на Сантьяго и попыталась повалить его, используя приемы, которым ее обучали на занятиях по рукопашному бою. Последовала короткая яростная схватка, в итоге он опять ее застрелил.
Каждый следующий раз был хуже предыдущего; хотя Тереза сохраняла свою индивидуальность — она никогда ни на секунду не начинала считать себя Мэри-Джо Клегт — страх, боль и психическая травма раз за разом переживаемой смерти перехлестывали все пределы. Период физической и ментальной реабилитации, составлявший вначале несколько часов, удлинился до двух дней; с курсантами такое бывало, и не так уж редко, но в результате попусту растрачивалось дорогое время. Тереза понимала: ей нужно либо справиться с ситуацией, либо честно признать, что этот курс ей не под силу.
При следующем заходе она последовала многократно повторявшемуся совету Казинского и попыталась подчинить свое поведение непроизвольным реакциям настоящей Мэри-Джо. В реальном, исходном происшествии Мэри-Джо, конечно же, и знать не знала, что сейчас из банка выскочит человек с пистолетом, и реагировала на все происходящее спонтанно, без всякого плана.
Терезе едва хватило времени, чтобы войти в роль Мэри-Джо. Она прошла по улице четыре шага, и тут из двери появился Сантьяго. Мэри-Джо удивленно оглянулась, увидела в его руке пистолет, и тут инстинкты Терезы снова взяли свое. Она бросилась прочь, подставив себя под пули Сантьяго. На этот раз он убил ее со второго выстрела.
Следующий, седьмой заход увенчался наконец успехом. Тереза полностью подчинилась реакциям Мэри-Джо; она удивленно оглянулась на выскочившего Сантьяго, а затем вскинула руку и шагнула вперед. Сантьяго выстрелил, но так как агрессивная реакция безоружной женщины застала его врасплох, выстрел оказался неудачным. Терезе обожгло лицо пороховыми газами, она едва не оглохла от грохота, но пуля прошла мимо. Затем она бросилась в сторону, упала на мостовую и краем глаза увидела убегавшего Сантьяго. Мгновение спустя из двери появились два банковских охранника, один из них нагнулся и помог ей встать. На том сценарий, собственно говоря, и закончился, Тереза выжила и сохранила в памяти внешность преступника.

Тренировки продолжались неделю за неделей. Казинский и другие инструкторы постепенно переводили Терезу от одной роли к другой: от свидетельницы к ничего не заметившему прохожему, к жертве преступления, к охраннику, к преступнику, к офицеру полиции или федеральному агенту. В одном случае Тереза была заложницей, в другом ей выпало вести переговоры с преступником.
Труднее всего приходилось тогда, когда ход и грядущая развязка событий были отнюдь не очевидны, когда сценарий начинался задолго до своей кульминации. В одной особо запомнившейся цепочке событий Тереза, игравшая роль тайного агента полиции, поджидала преступника в каком-то вполне заурядном баре; это происходило в 1981 году в одном из пригородов Сан-Антонио. Ей пришлось сидеть там два часа кряду, ежесекундно понимая, что первый удобный случай неизбежно будет и последним. Когда бандит — уроженец Хьюстона по имени Чарльз Дейтон Хантер, бывший на тот момент в первой десятке преступников, разыскивавшихся ФБР, — ворвался в бар, Тереза сняла его первым же выстрелом.
Позднее Терезе довелось пообщаться с некоторыми из прямых участников событий. В частности, через месяц после завершения сценария по Сантьяго ее свозили в Кливленд на встречу с Мэри-Джо Клегг. Мэри-Джо было уже под семьдесят; прирабатывая таким образом на Бюро, она получала пусть небольшую, но отнюдь не лишнюю добавку к своей пенсии. Кошмар, пережитый этой скромной работницей муниципалитета в 1962 году, ничуть не отразился на ее психике, она не считала свою роль в аресте и осуждении приснопамятного Вилли Сантьяго сколько-нибудь существенной — все, казалось бы, хорошо, однако Терезе было неловко находиться в обществе женщины, чей давний ужас она ощущала как свой, чья многократная смерть была свежа в ее памяти.

Глава 4

На момент булвертонской бойни Ник Сертиз жил в Лондоне. Психическая травма изгладила из его памяти все бытовые подробности, но он твердо знал, что провел тот день в своей конторе, по соседству с Марбл-Арч.
А потом рабочий день остался позади, и он вел машину по эстакадной секции Вестуэя, направляясь из Лондона в Эктон, к себе домой. Погода стояла очень жаркая. Чтобы хоть как-то справиться с духотой, он опустил все стекла и включил вентилятор. Тихо, почти на пределе слышимости бубнил приемник. Ник никогда не врубал приемник в машине на полную, и по вполне основательной причине: садясь за руль, он тут же начинал думать. Нет, не о чем-нибудь серьезном, просто половина его сознания следила за дорогой и дорожным движением, а другая половина уходила в себя, погружалась в некое состояние общей задумчивости, что помогало ему хоть немного снять стресс рабочего дня. Громкие звуки — будь то музыка, трескотня диск-жокеев или более серьезные, настоятельные голоса дикторов, читающих выпуски новостей, — мешали этому процессу. Поэтому Ник устанавливал такую громкость, чтобы только-только различить при случае ключевые слова, на которые было настроено его сознание, — что-нибудь вроде «водители в Западном Лондоне» или «эстакадная секция Вестуэя».
В этот вечер сквозь фоновые шумы вдруг прорвалось неожиданное слово: «Булвертон».
Ник потянулся к приемнику, но еще прежде, чем он успел прибавить громкость, из динамика прозвучали невероятные, оглушающие слова: «…тихий приморский городок подвергся полному опустошению…»
Дальнейшее он слушал на полной громкости; по словам диктора, в центре города взбесился, иначе не скажешь, некий вооруженный человек, он стреляет в любого, кто попадается ему на глаза, в каждую едущую машину. Ситуация остается неопределенной: полиция все еще не может ни разоружить убийцу, ни пресечь его действия, неизвестно даже то, где он сейчас находится. Количество убитых оценивается как большое. Дальнейшие новости будут сообщаться по мере поступления. Тем временем населению настоятельно рекомендуется не посещать Булвертон и пользоваться объездными дорогами.
Затем другой ведущий пустился в длинные и явно неподготовленные рассуждения о том, достаточно ли строго контролируется в Англии продажа оружия, о полном запрете едва ли не всех разновидностей огнестрельного оружия, о том, как лоббисты стрелковых и охотничьих клубов пытались, но не смогли внести в закон смягчающие поправки и о безуспешных попытках обжаловать его в Европейском суде. Далее в эфир вывели корреспондентку Би-би-си, «находящуюся на месте событий». В действительности она звонила из Гастингса, что в нескольких милях от Булвертона, и при всей театральной проникновенности своего голоса мало что имела добавить. По ее мнению, количество жертв измерялось двузначным числом; судя по всему, погибли и несколько полицейских. Ведущий спросил, есть ли среди пострадавших дети, на что корреспондентка ответила, что таких сведений не поступало.
Затем пошла положенная для этого времени информация о дорожном движении, но и над ней нависала тень Булвертона. Водителям настоятельно рекомендовалось не пользоваться участком дороги А259 между Гастингсом и Истбурном и вообще, до специального извещения, держаться от этих мест подальше. Все въезды в Булвертон были наглухо перекрыты. В ближайшее время, сказал диктор, поступит дальнейшая информация.
Все это время Ник так и двигался в медленном из-за часа пик дорожном потоке, уставив пустой, бессмысленный взгляд в багажник едущей впереди машины. Все, что он делал, он делал механически, откладывая эмоции до момента, когда станет окончательно ясно: то, что он сейчас слышит, — правда. Ведущий заговорил о чем-то другом, и тогда он вынул из бардачка мобильник и набрал номер родителей. После короткой, как бывает при сотовом соединении, паузы последовала серия длинных безответных гудков.
Он дал отбой и набрал номер снова — на случай, если в тот раз была какая-нибудь ошибка. Ответа как не было, так и не было.
Это могло значить все, что угодно. То, что родителей нет дома и вообще в гостинице, могло объясняться вполне будничной причиной: они довольно часто ездили в Бексхилл или Истбурн за всякими мелкими покупками, эти вылазки были таким обычным делом, что Ник редко когда звонил с работы или из машины. С другой стороны, к этому времени им бы давно пора вернуться. Но они могли и просто выйти куда-нибудь излома. Или он все-таки неверно набрал номер. Ник подождал очередной остановки на красный и начал медленно, с предельным вниманием нажимать кнопки мобильника. Длинные, заунывные гудки.
Фантазия Ника словно сорвалась с привязи, рисуя самые страшные картины. Они могли услышать стрельбу и броситься к окну посмотреть, — или, что еще хуже, выбежать на улицу — и оказаться под градом пуль. Отец ведь всегда во все вмешивается, нет чтобы здраво оценить опасность и держаться от греха подальше.
Все это было дико, невероятно. Ведь всякие ужасы, о которых говорят по радио, имеют обыкновение происходить с другими людьми, во всяких таких местах, где ты никогда не бывал, а если и бывал, то все равно тебя они никак не касаются. Первое же нарушение этих хрупких надуманных правил оставляет тебя эмоционально незащищенным.
Ник не мог поверить, что это случилось в маленьком скучном городке, где он родился и вырос, где живут десятки и сотни его знакомых. Ему в голову не вмещалось, что этот кошмар происходит прямо сейчас, что ему, как и многим другим людям, придется теперь жить с этим кошмаром, что он уже стал одним из пострадавших, пусть даже и косвенно.
Радиопрограмму прервали снова, ради телефонного звонка из района разворачивающейся трагедии. Звонил некий полицейский чин, но тут же выяснилось, что и он звонит не с места событий, не из Булвертона. Было ясно, что стрельба в Булвертоне становится главной, если не единственной, темой новостей. Мало-помалу репортерская служба Би-би-си сориентировалась в происходящем, информация пошла более внятная, а оттого и более устрашающая.
Ник переключился на другую станцию, затем на третью, четвертую в иррациональной надежде услышать что-нибудь еще, что-нибудь лучшее, что-нибудь, что смягчит потрясение. Само собой, тут же выяснилось, что внимание всех лондонских и общенациональных станций сосредоточено на Булвертоне. Судя по всему, они передавали репортажи о различных стадиях, по сути, одного и того же происшествия. Ник вернулся на Би-би-си; все это время он вел машину рефлекторно, почти не видя дороги и не осознавая своих действий. Он догадывался, что водители других машин тоже слушают сейчас новости, но почти для каждого из них это нечто далекое, происходящее в городе, о котором они едва слышали. На их лицах не было и следа эмоций. Да слушают ли они? Или нет, а он единственный, кого все это интересует? Все вокруг стало нереальным, нереальность накатывала тяжелыми маслянистыми волнами.
Ник жил сейчас в Лондоне, один, но у него была подружка по имени Джоди Куэннел. Они с Джоди встречались каждый уик-энд и изредка по будням. На тот злосчастный вечер у них было условлено встретиться, вместе поужинать и выпить, он хотел бы связаться с ней, но не мог. В этот момент Джоди тоже ехала с работы домой, а мобильника у нее не было. Нужно будет позвонить ей позднее. Ник отвлекся на несколько секунд, воображая разговор с Джоди, но затем его мысли вернулись к тихим улочкам родного города и к тому, что вот прямо сейчас в людей, среди которых наверняка есть и его знакомые, стреляет какой-то маньяк.
В конце концов Ник добрался до развязки Хангар-лейн, где Северная окружная пересекает А40. Сделав левый поворот, он направился на юг, однако и тут шоссе было забито. Он пытался продумать все наперед, разобраться, как лучше проехать из этого района Лондона на побережье, поближе к Бексхиллу, но радио все время его отвлекало. В общем-то, он ездил туда десятки раз, но, как правило, выезжал попозже, когда движение не такое плотное. Было нетрудно себе представить, что творится сейчас на М25. Ездить в таких условиях чистая мука, а он и так был на грани нервного срыва.

Ник был единственным ребенком Джеймса и Микаэлы Сертиз. Его родители жили и работали в «Белом драконе» едва ли не всю свою сознательную жизнь, сперва — как распорядители от крупной пивоваренной фирмы, а позднее, когда головная компания стала освобождаться от тех торговых точек, что поплоше, — и как хозяева.
Все эти годы Булвертон медленно, но неуклонно приходил в упадок, но они никак не могли с этим смириться и упорно старались сделать свое заведение прибыльным. То, что было на момент перемены владельца совершенно никудышным, ну, разве что большим трактиром на не шибко фешенебельной части побережья, мало-помалу приводилось в порядок и приспосабливалось к требованиям времени. Когда стало окончательно ясно, что Булвертону не быть популярным курортом, Джеймс Сертиз принял довольно отчаянное решение повысить статус «Белого дракона», перейти на обслуживание более состоятельной клиентуры — бизнесменов и туристов, приезжающих на выходные. Все комнаты для постояльцев были отремонтированы и наново обставлены, получили спутниковое и кабельное телевидение, факс, интернет, сотовую связь и оборудование для телеконференций, в гостинице появился небольшой, но прекрасно оборудованный конференц-зал. Во всех номерах были центральное отопление и кондиционеры, ванные комнаты с игольчатым душем и гидромассажем и так далее и так далее. Джеймс Сертиз даже нанял на некоторое время высококлассного шеф-повара, и тот, если верить его собственным словам, подобрал лучший, даром что маленький, винный погреб на всем Южном побережье.
И все практически впустую. Местная экономика была слишком вялой для гостиницы такого рода; отдельные удачные сезоны — а такие тоже выдавались — никак не меняли общей тенденции к упадку. В то же самое время пивной бар как был, так и оставался популярным среди местных выпивох, и было бы по меньшей мере неразумно расставаться с самой устойчивой и прибыльной частью бизнеса. В том, что касается выбора желаемой клиентуры, «Белый дракон» страдал явным раздвоением личности.
Эти прискорбные обстоятельства если и волновали Ника, то лишь в очень малой степени, хотя ему ли было не знать, сколько труда, не говоря уж о деньгах, ухлопали его родители, чтобы довести «Дракона» до ума. В детстве он, как и любой ребенок, воспринимал все, что делают взрослые, как само собой разумеющееся. Позднее, уже старшеклассником, Ник узнал от отца, что со временем семейный бизнес перейдет к нему, но на тот момент его больше волновали свои собственные подростковые заморочки. Хотя он был в общих чертах знаком с техникой гостиничного дела и регулярно, по уик-эндам и вечерам, помогал родителям, сердце его к этому занятию не лежало.
Школьные учителя считали Ника безнадежным лентяем, однако в старших классах он вдруг взялся за ум. Причиной тому послужили компьютеры. Несколько лет Ник занимался на них всякой ерундой, затем увлекся программированием и сам не заметил, как увлечение перешло в самую натуральную одержимость. Программирование давалось ему так же легко и просто, как некоторым его однокашникам — иностранные языки, и вскоре Ник уже твердо знал, чем будет заниматься после школы. Жаль вот только, что в Булвертоне подходящей для него работы не было, не было вчистую.
А работа по гостинице день ото дня казалась ему все тягомотнее, он был уже близок к тому, чтобы поссориться с родителями. Ситуация разрешилась, когда Ник прочел в «Курьере» объявление некой лондонской фирмы, приглашавшей на работу компьютерщиков; он послал свое резюме и буквально через несколько дней получил место программиста.
Как большинство молодых булвертонцев, Ник мечтал вырваться из родного города: эта его мечта сбылась быстро и неожиданно. Обосновавшись в Лондоне, он ощутил себя заново рожденным; воспоминания о сассекской жизни быстро уходили в тень, теряли рельефность.
На первых порах Ник приезжал к родителям едва ли не на каждые выходные, но шло время, и эти визиты становились все реже и реже, все короче и короче. Через три года он получил повышение и стал начальником отдела. Он купил себе квартиру, затем сменил ее на отдельный, пусть и маленький дом, затем на дом побольше. Он женился, прожил с женой три года и развелся. Перешел в другую фирму на более ответственную должность, его зарплата значительно выросла. Пополнел и начал лысеть. Он слишком много пил, тратил слишком много денег на еду, вино и развлечения, в его ближайшем кругу было слишком много женщин. О Булвертоне он почти не вспоминал.
А тем временем родители его старели, хлопоты по гостинице становились для них почти непосильными, и если отец еще как-то держался, то здоровье матери вызывало серьезные опасения. Ник все чаще слышал от родителей, что пора бы им отойти от дел; спорить тут было не о чем, но только как быть дальше? День ото дня этот вопрос становился все более настоятельным, ведь Ник прекрасно знал, почему родители так упорно продолжают работать. Их банковский счет был почти на нуле, все свои прошлые доходы они вложили в гостиницу.
Никто ничего не говорил, но атмосфера явственно сгущалась. Ник знал — родители хотят услышать, что он скоро вернется в Булвертон и возьмет все заботы о гостинице на себя, но к этому времени он уже прочно обосновался в Лондоне, и было трудно придумать что-нибудь более противное его желаниям. Как то часто бывает с серьезными семейными проблемами, ничего конкретно так и не было решено, а между тем недели складывались в месяцы, месяцы в годы…
Пока не пришел тот душный июньский день, когда все вдруг изменилось.

Новости из Булвертона становились все страшнее. Маньяка вроде бы загнали в тупик, но потем он как-то сумел прорваться. Он захватил заложницу, но уже через несколько минут убил ее выстрелом в голову, полиция обнаружила труп. Регулярно поступали свидетельства людей, счастливо от него ускользнувших, однако конкретные подробности разительно расходились: совсем желторотый мальчишка, мужчина средних лет, в камуфляже, в джинсах и футболке, вооружен винтовкой, двумя винтовками, несколькими винтовками и пистолетами. И это не мужчина, а женщина, говорил один из очевидцев, да с какой стати женщина? — удивлялся другой, конечно же мужчина, и живет он в соседней деревне, я сразу его узнал. Все это сообщалось в сумбурных, торопливо набормотанных репортажах. Вскоре на помощь корреспондентке Би-би-си прибыл один из ее коллег, его репортажи изобиловали живописными подробностями, однако серьезной информации в них было ничуть не больше.
После томительной паузы, когда ничего существенного не происходило (во всяком случае — если судить по репортажам), снова пошли тревожные сообщения. Полицейские взяли маньяка в кольцо, но он успел спрятаться в церкви, и снова в его руках был по меньшей мере один заложник.
При всей маловразумительности радиорепортажей они позволяли Нику догадываться, что речь идет о приходской церкви Святого Стефана, стоявшей совсем рядом с родительской гостиницей, в паре минут ходу по Истбурн-роуд. Эта церковь не отличалась особой древностью и красотой, однако была крепко выстроена и удачно расположена на перекрестке прибрежного шоссе с жилой улицей, застроенной хорошими домами и утопавшей в зелени. В войну она попала под бомбежку, были жертвы. Мысленно представив себе до зубов вооруженного маньяка, засевшего в этой церкви и готового стрелять во все, что движется, Ник поехал еще быстрее. Он боялся, боялся как никогда в своей прежней жизни, боялся за родителей, но также и за город, за людей, живших в нем, за всех. Это было худшее событие, с каким он когда-либо сталкивался, а он даже не был там, где оно происходило, не принимал в нем участия.
Наконец он доехал до Истбурна. На окраине городка свернул на первый же из узких проселков, ведущих, как он знал, мимо Певенси и дальше через равнину. Как он и думал, машин на этой дороге практически не было. К этому времени он сумел уже собрать свою волю в кулак и вел машину с предельной осторожностью, трезво просчитывая возможные опасности.
Приемник сказал ему, что число жертв достигло семнадцати, по большей части это были случайные прохожие и автомобилисты, проезжавшие через город. Пострадали трое полицейских, двое из них скончались. Среди жертв было трое детей, их школьный автобус затормозил в тот самый момент, когда из-за угла выскочил маньяк. Многих детей зацепило шальными пулями и осколками стекла.
Когда Ник миновал уже Норманс-бей и до Булвертона оставалось не больше двух миль, корреспондентка Би-би-си сообщила, что из церкви донеслись звуки нескольких выстрелов и что, по мнению полиции, загнанный в угол маньяк покончил с собой. На этом поток экстренных репортажей иссяк. Ведущий проинформировал слушателей, что дальше передачи будут идти по обычной программе, и пообещал, что все существенные новости об этом трагическом происшествии будут сообщаться по мере поступления.
Ник снова покрутил настройку и нашел местную разговорную станцию «Голос юго-востока». Эта станция освещала булвертонские события в прямом эфире, причем абсолютно иначе, чем Би-би-си. Два ее репортера работали непосредственно в городе, они рассказывали обо всем увиденном и услышанном и задавали — вернее, выкрикивали — вопросы первым попавшимся под руку людям. Раскованная, энергичная подача материала давно уже стала фирменным блюдом станции «Г-Ю-В», однако прежде ее репортерам никогда не попадалось сюжетов, достойных этой творческой манеры. И вот теперь — булвертонская бойня. В голосах двух молодых ребят дрожал еле сдерживаемый ужас, слушатель всей своей кожей ощущал, что репортаж ведется прямо оттуда, из центра событий, и это буквально завораживало, не давало сменить канал; Ник так его и слушал, когда вывернул с узкого проселка на шоссе А259 и увидел впереди полицейский заслон. Хочешь не хочешь, пришлось сбавить скорость.
Двое рослых, вооруженных автоматами полицейских замахали руками, приказывая ему затормозить у обочины. Они стояли прямо на границе Старого города, в сотне ярдов от церкви Святого Стефана и в двухстах — от «Белого дракона». За церковью дорога слегка изгибалась, и что происходит за этим поворотом — Ник мог пока только догадываться. Он был уже почти дома. Старший из полицейских, сержант, записал его имя и адрес и попросил подождать около машины, именно около , а не внутри. Ник безропотно подчинился.
— Дальше, — сказал сержант, — вам придется уже пешком в сопровождении одной из наших сотрудниц. Сейчас она занята другими делами, но скоро подойдет.
Женщина появилась минут через десять, бледная и растерянная, и упорно не хотела встречаться с ним взглядом.
— Так где, вы сказали, вы там живете? — спросила она.
— У сержанта все уже записано. Гостиница «Белый дракон», это тут рядом.
— Я знаю, где это. А они рассказали вам, что там делается?
— Да, — подтвердил Ник, хотя ничего ему полицейские не рассказывали.
С того времени, как по радио прозвучало «Булвертон», все происходящее — и дальнейшие репортажи, и дорожный заслон, и корректная настойчивость сержанта — окуталось для него дымкой какой-то ирреальности. Теперь эта дымка рассеялась — опустошенное, не выражавшее никаких чувств (старательно  не выражавшее никаких чувств) лицо молодой женщины сказало ему всю правду. Женщина начала было предупреждать Ника о пугающих сценах, ждущих его в городе, однако голос ее задрожал и сорвался. Тогда она повернулась и пошла знакомой ему с детства дорогой, все время стараясь держаться на пару шагов впереди.
Сперва Ник увидел стеклянное крошево; и тротуары и дорожное полотно были сплошь усыпаны осколками и еще больше — крупными, неровными гранулами вдребезги разбитых автомобильных стекол. Следуя за провожатой, он переступал через длинные, темно-бурые, едва подсохшие потеки. Окна домов, мимо которых они проходили, были почти сплошь выбиты. И везде — россыпи бесхозных, осиротевших вещей: пластиковые мешки с названиями магазинов, детские игрушки, пакеты съестного, школьные ранцы, парные и непарные туфли. Косо стоящие, брошенные прямо посреди дороги машины, все их стекла выбиты, на дверцах, багажниках и капотах множество пулевых пробоин. Поражало количество выпущенных пуль. Сколько боеприпасов может нести при себе один человек? Сколько у него было стволов?
Женщина шла, периодически оглядываясь, не отстал ли он. К тому времени, как впереди показался «Белый дракон», Ник уже не смотрел по сторонам. Он смотрел на ритмично переступающие, обтянутые темными чулками ноги провожатой и ни на что больше, смотрел и старался ничего не видеть, ни о чем не думать.
Так они дошли до «Белого дракона», где находился главный очаг насилия, захлестнувшего потем улицы. Здесь уже Ник не мог отводить глаз от картин, каждая деталь которых кричала о недавнем кошмаре. Более того, он начал медленно, неохотно, но все же осознавать, какая судьба постигла его родителей ранним вечером сегодняшнего дня, когда они, по всей видимости, раздумали ехать в Истбурн за покупками.

Глава 5

Дейв Хартленд лежал на пыльном дощатом полу в нескольких метрах от единственного в комнате окна. Неумело пластаясь по полу, он подполз к окну, приподнялся на локтях так, что глаза его оказались чуть выше подоконника, и обвел взглядом маленький — сколько видно — участок тянувшейся внизу улицы. Его сердце колотилось настолько отчаянно, что было даже странно, как эти, снаружи, ничего не слышат. А тем временем «эти», сиречь полицейские, старались укрыться за припаркованными на той стороне улицы машинами.
Пуля рассадила окно и врезалась в потолок, осыпав пол, а заодно и Дейва осколками стекла и штукатурки; Дейв перекатился в сторону, инстинктивно прикрывая руками голову и шею.
Затем он поспешно, в кровь обдирая колени и локти о шершавые половицы, отполз от окна. Шальная пуля — ерунда, не стоит и внимания, но где-то там, вверху, шныряет полицейский вертолет; рано или поздно небесный соглядатай рискнет подлететь поближе, и если на экране его тепловизора обозначится человеческая фигура, тогда считай все, кранты. Неотступное пах-пах-пах взбиваемого лопастями воздуха — не столько даже звук, сколько мерно пульсирующее давление — ни на секунду не давало о себе забыть.
За порогом комнаты, в коридоре, можно было уже и встать. Дейв взглянул в одну сторону, в другую, затем вышиб ногой противоположную дверь и ворвался в новую комнату, обводя ее слева направо взмахом винтовочного ствола. Убедившись, что все там тихо и спокойно, он встал на четвереньки, подобрался к окну и увидел кусок широкой прямой дороги. За дорогой, чуть в отдалении, громоздился строй высоких однообразных зданий.
Если раньше Дейв мог находиться где угодно, то теперь — где угодно, кроме Булвертона. Он родился в этом городе и знал его как свои пять пальцев, там отродясь не было ничего подобного. По обеим сторонам дороги стояли припаркованные машины, за которыми, конечно же, прятались полицейские. Один из полицейских спрятался настолько неудачно, что был почти весь на виду. Дейв Хартленд вскинул винтовку и уложил его одиночным выстрелом.
В тот же момент все остальные полицейские повыскакивали из своих убежищ и начали беспорядочную пальбу. Десятки пуль вдребезги разнесли оконное стекло, они тупо стучали, впиваясь в кирпичную кладку стен, с визгом рикошетировали. В Дейва ни одна так и не попала.
Он попятился из комнаты и подбежал к окну, светившемуся в дальнем конце коридора. Там, на фоне далеких вершин, четко рисовался силуэт зависшего вертолета.
Горы? 
— Гроув, мы знаем, что ты там! — прогремел многократно усиленный голос. — Бросай оружие и выходи с поднятыми руками! Но сперва отпусти заложников! Выйдя, ты должен лечь на землю лицом вниз! Разряди все свое оружие! Тебе отсюда не уйти! Гроув, мы знаем, что ты там! Бросай оружие и выходи с поднятыми…
Гроув? За это время Дейв Хартленд успел уже свыкнуться с мыслью, что попал по ошибке не в тот сценарий, теперь же все стало окончательно непонятным.
Некогда раздумывать! Он метнулся к лестнице, спустился, прыгая через ступеньку, на первый этаж и вбежал в просторную светлую комнату. Комната располагалась в задней части дома; французское окно, от стекла в котором осталось лишь несколько саблевидных осколков, выходило в маленький, обнесенный высокими стенами двор. Хартленд пулей вылетел наружу, пересек по диагонали двор и выбежал через распахнутые (небольшое, но все же везение) деревянные ворота в проулок, тянувшийся вдоль тыльной части сада. Низко пригибаясь, добежал по проулку до вторых ворот. Обнаружив, что эти ворота закрыты и заперты, Хартленд перемахнул через них, бросился ничком на землю, готовый в любое мгновение открыть стрельбу, и начал изучать обстановку.
Он лежал на обочине шоссе, но не того, которое видел из окна, а какого-то другого. Широкое, с разделительным барьером, оно ведет к висячему мосту, переброшенному через реку в самой, по-видимому, оживленной части города. Плотные потоки машин в ту и другую сторону, их водители и пассажиры — смутные тени, едва различимые за поднятыми стеклами, в которых отражаются клочки неба и зданий. Десятки пешеходов, они идут и стоят, поодиночке, парами и группами. Ни одного лица с четкими, хорошо различимыми чертами. Частокол небоскребов, головокружительно высоких, сверкающих золотистым, серебряным и ультрамариновым зеркальным стеклом, их верхушки видны в перспективе, как уходящие вдаль рельсы.
Дейв Хартленд выкинул пустой рожок, вставил новый и нажал на спуск.
Когда стрелять уже было не во что, поскольку вокруг остались лишь неподвижные тела и покореженные машины, он поднялся с земли и побежал к подвесному мосту. Расстояние было небольшое, так что бежать пришлось совсем недолго. До кассирских киосков оставалось уже всего ничего, но тут из-за них тучей высыпали полицейские и открыли ураганный огонь.
Дейв бросился на землю ничком. Не обращая внимания на пули, крошившие вокруг него дорожное полотно, он тщательно прицелился и начал выбивать полицейских одного за другим, как в тире.
Подлетел вертолет, и снова загремел великанский голос:
— Гроув, мы знаем, что ты там! Бросай оружие и выходи с поднятыми руками! Но сперва отпусти…
Дейв перекатился на спину, прицелился и всадил в брюхо вертолета короткую очередь. Тут же последовал оглушительный взрыв, на землю посыпались клочья обшивки, осколки стекла, куски вертолетных лопастей.
Он вновь сосредоточил все свое внимание на полицейских. Пятеро из них были еще живы и продолжали стрелять.
Он встал, держа винтовку у бедра, и пошел прямо к ним. Пули, пролетавшие в миллиметрах от лица, обжигали ему кожу.
Полицейские не двигались с места, а просто продолжали осыпать его пулями; их лица были скрыты серебристыми сферическими шлемами и зеркальными очками.
Одна фигура резко отличалась от прочих: женщина в полицейской форме. Без шлема и зеркалок, с длинными, свободно спадающими черными волосами, она была воистину великолепна. Она смотрела на Хартленда с удивлением, близким к растерянности.
Он остановился, понимая, что с такого расстояния полицейские не могут в него не попасть. Мгновение спустя пули ударили его в грудь, отшвырнули назад, и он упал на теплый шершавый бетон. Последним, что он увидел, стал высокий, пламенно-красный пилон моста, устремленный в бескрайнюю голубизну неба. А затем на туго натянутых вантах вдруг повис освещенный экран.
Толстая, с дурацкой ухмылкой на морде мультипликационная свинья приковыляла откуда-то сбоку, отряхнулась по-собачьи, заляпав все вокруг грязью, и легла в верхней части экрана. В зубах у нее был свиток. Свиток развернулся, на нем горела надпись:

World Copyright Stuck Pig Encounters
Check Out Our Website
For Our Catalog Call Toll Free 1 -800-STUC-PIG

Свинцовый град рвал его тело в клочья.

Наступившая затем тишина не ощущалась Хартлендом как бесконечно долгая, потому что мозг его умер и не мог оценивать проходящее время. Как только смотрительница увидела по приборам, что клиент завершил свой сеанс, она дезактивировала электронный замок тесной кабинки, где он лежал; вспыхнувшие по тому же сигналу лампы залили бесчувственное тело Дейва ярким голубоватым светом.
Смотрительницу звали Патрисия Таррант, это была высокая, сурового вида брюнетка с волосами, туго стянутыми в узел. Она смотрела на мертвеца, лежащего на койке, холодно и равнодушно. Его руки были вскинуты над головой — вполне обычная для пользователей «Экс-экс» поза. Патрисия опустила руки клиента вниз, а затем, не без труда, повернула его самого на бок. В ее руке появился нано-шприц.
Держа шприц горизонтально, она приложила его к затылку клиента и нащупала микроскопический клапан, дававший прямой доступ к одному нервных узлов около позвоночника. Ввела иглу шприца в отверстие клапана, а затем повернула пластиковую обойму, герметизируя соединение. Потом, когда шприц был надежно закреплен, нащупала микротумблер. По инструкции полагалось пользоваться специальным инструментом, но она уже столько раз проводила эту операцию, что научилась обходиться кончиком собственного пальца. Переключив микротумблер, она вернула Хартленда к жизни. Он тут же пошевелился и застонал. Его левая плечевая мышца судорожно дернулась, за чем последовал глубокий, жадный вдох.
— Успокойтесь, мистер Хартленд, — привычно пробормотала Патрисия Таррант. — С вами все в порядке. Если у вас что-нибудь болит, обязательно мне скажите.
Хартленд лежал неподвижно, но она понимала по движению глазных яблок под закрытыми веками, что он либо пришел в сознание, либо очень близок к тому. Для дополнительной подстраховки она нажала на своей тележке зеленую кнопку, сообщая таким образом медицинской бригаде, что оживление началось и идет по программе, осложнений пока не ожидается.
Теперь, когда оживляющий нейрочип выполнил свое назначение, он был больше не нужен; Патрисия всосала его в шприц и отработанным движением перенесла в стоявшую на тележке склянку. С помощью сенсора она нашла остальные наночипы и извлекла их шприцем из клапана одним продолжительным всасыванием. Убедившись, что крошечные модули извлечены все до единого, она поставила склянку с ними в операционный бокс.
Дальше все делалось автоматически. Электронная аппаратура убедилась, что это те самые чипы, которые вводились клиенту в начале сеанса, и переместила их в ультразвуковой автоклав для очистки от органики, прихваченной ими из организма Хартленда. Затем они были поочередно депрограммированы, проверены, отформатированы, вновь запрограммированы и отправлены в хранилище для дальнейшего использования.
Операционный бокс, герметически закрытый не только от атмосферных и прочих загрязнений, но также и от любого вмешательства со стороны пользователя, выполнил все эти операции за четыре и три десятых секунды, из которых большую часть занимала ультразвуковая очистка.
Для осуществления этого сеанса «Экс-экс» в нервную систему было введено 613 различных нейрочипов; те же самые 613 нейрочипов были потом извлечены, очищены и перепрограммированы.
После того как Патрисия завершила свою работу по воскрешению, она покинула кабинку, оставив Дейва Хартленда приходить в себя дальше своими силами.

Вскоре Хартленд уже сидел на кровати, обводя взглядом голые стены кабинки и не чувствуя ничего, кроме смертельной усталости и апатии, но как только он окончательно понял, где и почему находится, и вспомнил, что происходило с ним в сценарии, его охватило возмущение. Через четверть часа Патрисия вернулась и спросила, готов ли он. Когда Хартленд сказал, что да, она дала ему на подпись сертификат об успешном завершении сеанса.
— Извините, Пат, но я не хочу ничего подписывать, — сказал он, отодвигая от себя бланки. — На этот раз — не хочу.
— Есть к тому серьезные причины? — В голосе Патрисии не было ни тени удивления.
— Да. Это было совсем не то, чего я хотел.
— Но вы можете расписаться хотя бы здесь? — Патрисия перевернула три листа и подсунула ему четвертый, последний. — Вы же знаете, что это такое. Это подтверждение, что я оживила вас быстро и безошибочно.
— Мне бы не хотелось ничего подтверждать. Правду сказать, эта история меня просто взбесила.
Патрисия молча держала перед ним развернутый лист; через некоторое время он взял его в руки, внимательно прочитал, и все оказалось именно так, как она сказала.
— Спасибо, — кивнула Патрисия, когда Хартленд расписался на отмеченном точками пробеле. — Если у вас есть жалобы, вам нужно обратиться к мистеру Лейси. Это он у нас заведует софтверной политикой.
— Вы поймите меня, Пат, это же дерьмо, чистейшей воды дерьмо.
— А какой у вас был?
— Тот, что с Джерри Гроувом.
— Так я и думала, на него уже многие жаловались.
— Я ждал своей очереди битых три месяца. И ведь какая была вокруг него шумиха. Это самый дорогой из всех сценариев, какими я пользовался, и при этом…
— Ну пожалуйста… я ведь тут совершенно ни при чем. Я понимаю, что вы очень обижены, но ведь единственная моя обязанность — это следить, чтобы все оборудование работало как надо.
— Да я же и сам понимаю. Извините.
Патрисия вышла из палаты и тут же вернулась с новым листом бумаги.
— Вот, заполните, пожалуйста, этот бланк и оставьте в регистратуре. А если мистер Лейси на месте и свободен, вы можете поговорить с ним прямо сейчас.
— Я хочу свои деньги назад. Нужно быть полным идиотом, чтобы платить такие деньжищи за…
— Вполне возможно, что вам оформят возврат, но это должно быть согласовано с мистером Лейси. Я уже вписала здесь каталожный номер сценария. Все, что вам остается, это объяснить, чем вы недовольны.
Перед ним лежал лист бумаги с крупно напечатанной шапкой: «Корпорация "Ган-хо" — обслуживание клиентов: наши обязательства, гарантирующие вам полное удовлетворение».
— Хорошо. Спасибо, Пат. Извините, что на вас накинулся.
— Ничего, я не обиделась. Но если вы хотите получить свои деньги назад, обращаться нужно не ко мне.
— О'кей. Еще раз извините.
— А как вы себя чувствуете? Готовы к возвращению в реальный мир?
— Да пожалуй что да.

Узнав от молоденькой секретарши, что мистера Лейси сегодня нет, а скорее всего, и не будет, Дейв Хартленд сел в приемной за стол и начал заполнять бланк претензий. Он не задумываясь вычеркнул первые, заранее напечатанные ответы: отказ оборудования, ошибка или небрежность персонала, невежливое обращение персонала, ошибочный выбор сценария, перебой из-за отказа сетевого питания и всякое в этом роде; его интересовал один лишь последний параграф, озаглавленный «ПРОЧЕЕ». Это был большой пробел, где клиент(-ка) мог(-ла) изложить свои претензии своими же словами. Что Дейву и требовалось. После некоторых раздумий он написал следующее:

1. Постановка сценария была организована не в Булвертоне, потому что в окрестностях Булвертона нет никаких гор, в Булвертоне нет высоких административных зданий, нет правостороннего уличного движения, нет висячего моста, равно как реки, через которую он переброшен. Единственная связь с Джерри Гроувом — это использование его имени.
2. Эта полицейская осада типично американского стиля, а отнюдь не история об убийце, рыщущем по улице в поисках жертв, одной из которых был мой брат, а ведь я хотел представить себе, каким образом он погиб. Мне ничего про это не рассказали.
3. Я узнал об этом сценарии из газетной рекламы, записался на него и простоял в очереди несколько недель. Я заплатил уйму денег и теперь хочу, чтобы мне их вернули.

— Я позабочусь, чтобы мистер Лейси ознакомился с вашими претензиями завтра прямо с утра, — сказала секретарша, быстро просмотрев написанное Дейвом. — На этот сценарий многие жалуются, так что наши специалисты уже подумывают, что стоит его заменить. Но, с другой стороны, и спрос на него большой.
— Да чего там в нем хорошего? Просто идиотская стрелялка. У моих детей в их консоли такого добра хоть пруд пруди.
— А людям ничего другого и не надо.
— Придуманные события в придуманном месте! И близко не похоже на то, что случилось здесь. А вы сами, вы пробовали этот сценарий?
— Нет, не пробовала. — Секретарша закинула бланк в ящик письменного стола. — Я не думаю, чтобы возникли какие-нибудь трудности с возвратом. Вы не могли бы зайти к нам завтра во второй половине дня или просто позвонить?
— О'кей, договорились.
Дейв покинул приемную, чувствуя себя нагло обманутым. На улице уже темнело, было холодно, с моря дул резкий порывистый ветер. Дейв поднял воротник пальто и уныло побрел домой. Его дом находился на Лондон-роуд, так что прогулка предстояла долгая. Хорошо хоть, что всю дорогу — под горку.

Глава 6

Утром, когда Тереза отправилась на поиски завтрака, она обнаружила хозяина гостиницы и вчерашнюю женщину на первом этаже в крошечной конторе, выходившей дверями во внутренний коридор. Как только она переступила порог, мужчина встал.
— Миссис Саймонс? — улыбнулся он. — Доброе утро. Очень жаль, что вчера мы не встретили вас должным образом. Я Николас Сертиз. Эми не предупредила заранее, что мы ожидаем гостью, и я узнал о вашем приезде, только когда вы уже поселились.
— Она прекрасно обо мне позаботилась.
— Вы довольны вашей комнатой?
— Более чем.
В памяти Терезы вспыхнуло и тут же погасло иррациональное, извращенное раздражение, испытанное ею минуты назад, когда она одевалась. Дело в том, что подсознательно она ожидала увидеть здесь нечто британское, эксцентричное, а отнюдь не безликий модерн, общий для всех гостиниц мира. Хотя, с другой стороны, ей нравилось иметь спутниковое телевидение с каналом Си-эн-эн, нравился мини-бар, ее приятно изумило наличие в комнате факса, как и то, что ванная оказалась вполне современной и прекрасно оборудованной. Так в чем же тогда дело? Неужели она предпочла бы пыльный, обшарпанный чулан с тазиком и кувшином холодной воды, комкастую, с выпирающими пружинами кровать и одну на этаж ванную в дальнем конце коридора?
— Вы хотите позавтракать?
— Пожалуй что да.
— Столовая направо по коридору, — сказал Ник Сертиз, подкрепив свои слова взмахом руки.
Все это время Эми стояла за его спиной, молча наблюдая за этим обменом любезностями. Тереза вежливо улыбнулась и прошла мимо хозяйской четы. Ей было как-то не по себе. Полная тишина, затопившая здание вскоре после того, как она легла в постель, подсказала ей, что других постояльцев в гостинице нет. В результате она чувствовала себя словно выставленной на обозрение и начинала уже жалеть, что польстилась на дешевизну, не поселилась в гостинице побольше, где ни одной собаке нет до тебя дела. А тут что ни сделай, все будет замечено и откомментировано, а при случае и вызовет недоуменные вопросы.
Чего ей тут хочется… Тереза и сама толком не понимала чего, главное, чтобы все оставили ее в покое. Она хотела быть максимально незаметной, ни видом своим, ни поведением не уподобляться вездесущим американским туристам. А вот отец — он бы как раз и был одним из них. Подобно многим своим соотечественникам, он не расставался с родным домом даже и тогда, когда уезжал на другой конец света. Но Тереза знала, что будет выделяться из окружающей обстановки и что с этим ничего не поделаешь. Ведь ей придется жить в самом центре Булвертона, иначе вся эта поездка вообще не имела бы смысла.
Судя по всему, «Белый дракон» считался лучшей в городе гостиницей. Она наткнулась на него почти случайно, просматривая в интернете перечень отелей, имеющихся в Великобритании и, более конкретно, в Восточном Сассексе. В Булвертоне был отмечен и рекомендован один только «Белый дракон». На следующий день она, не без сильных сомнений, послала авиапочтой заказ на бронирование номера и была приятно удивлена, получив через пару дней по факсу уведомление, что заказ принят.
В столовой было холодно, несмотря на разожженный камин. На буфетном столике было выложено все необходимое для холодного завтрака: зерновые хлопья, фрукты, молоко, соки. Стараются, а зачем? Тереза почти уже уверилась, что других постояльцев в гостинице нет, а если так, то зачем столько еды, зачем такое разнообразие? Точь-в-точь как дома, на том берегу Атлантики, в ресторанах, словно присягнувших неустанно бороться за поголовное ожирение американского народа.
Взяв мюсли и миску цитрусовых ломтиков, Тереза села у окна. В столовой было шесть столиков, каждый накрыт на четверых. За выходившим на главную улицу окном медленно, как на похоронах, катились машины. Пешеходов почти не было. Подошла Эми, чтобы принять у нее заказ.
А затем долгое, одинокое ожидание. Тереза уже жалела, что не сходила куда-нибудь за газетой. Она думала, что у входа в гостиницу будут стоять торговые автоматы, а обнаружив, что это не так, несколько растерялась. Собственная неспособность усвоить, что здесь все не так, как в Америке, обостряла в ней ощущение, что она здесь чужая. Ей было зябко и неуютно от того, что она полностью предоставлена своему собственному промыслу, и она сомневалась, что сможет когда-нибудь с этим свыкнуться. После Энди осталась зияющая пустота, молчание, перманентное отсутствие. В этой пустоте, в мучительных сожалениях, что его больше нет, она провела едва ли не всю прошедшую ночь, безуспешно сражаясь с порожденной дальним перелетом бессонницей, не думая ни о чем, кроме своей утраты. Она вслушивалась в темноту, в незнакомый город, в его огромную тишину и жуткий покой, представляя его, весь сплошь, средостением скорби. Она не была единственной в Булвертоне вдовой, но мысль об этом не помогала ничуть.
Когда Терезе наскучило ждать, она поднялась из-за столика и прошла по коридору в контору, где сидел за компьютером Ник Сертиз.
— Могу я купить здесь какую-нибудь газету? — спросила она.
— Да, конечно. Я скажу, чтобы вам принесли. А какую бы вы хотели?
Вопрос застал Терезу врасплох, она привыкла к «Вашингтон пост» и никогда не задумывалась о других вариантах.
— Может быть, «Тайме»?
Это было единственное, что пришло ей в голову.
— Хорошо. Хотите, я скажу, чтобы вам доставляли ее ежедневно?
— Да, пожалуйста.
Вернувшись к своему столику, Тереза увидела серебряный кофейник, принесенный, надо полагать, Эми, и несколько треугольных ломтиков тостов на серебряной же подставке. Она взяла не успевший еще остыть тост и намазала его чем-то желтым, диетическим и маслообразным из крошечного саше. Не обнаружив привычного желе, она была вынуждена по сотому разу напомнить себе, что в Англии и порядки английские. Зато на столике был апельсиновый джем, и он настолько Терезе понравился, что она сделала мысленную заметку спросить у Эми, какой это сорт, чтобы купить потом для себя, домой.
Часа полтора спустя, приняв уже ванну и одевшись потеплее, Тереза снова спустилась на первый этаж и заглянула в клетушку Ника. Встала она вроде совсем недавно, но все равно чувствовала себя усталой, а несколько минут назад еще и ощутила глухую дрожь зарождающейся мигрени. Лекарство, конечно же, осталось дома. Тереза привыкла уже считать, что с приступами мигрени покончено навсегда, и вот теперь могла поплатиться за свой легкомысленный оптимизм, Долгий полет, смена часового пояса — тут никакая голова не выдержит. Она была в ужасе от перспективы обращаться к какому-то незнакомому врачу, а затем по его рецепту принимать незнакомые лекарства.
Ника на месте не было, по экрану его компьютера ползали разноцветные узоры скринсейвера. Узоры были очень знакомые — при всех различиях США и Британии и здесь и там отдавали предпочтение одной и той же программе.
Эми наводила порядок в баре: Тереза нашла ее по громкому, неровному гудению пылесоса. Увидев постоялицу, Эми тут же его выключила.
— Вам чем-нибудь помочь?
— Да… Мистер Сертиз. Где он сейчас?
— Да где-то здесь. Может, в подвале.
К крайнему удивлению Терезы, Эми трижды громко топнула, пояснив:
— Если он там, то сейчас вылезет.
Через несколько секунд в дверях появился Ник с ящиком пива в руках; крышечки темных запотевших бутылок были обернуты сверкающей золотой фольгой. Ник свалил свою ношу на стойку, а затем, когда Эми снова включила пылесос, жестом пригласил Терезу в контору.
— Вы, похоже, увлекаетесь компьютерами, — заметила она.
— Да не то чтобы очень, — криво улыбнулся Ник. — Не так, как когда-то. Я использую этот компьютер, чтобы писать письма и вести бухгалтерию бара. А Эми ведет на нем бухгалтерию гостиницы.
— Я надеялась, что вы поможете мне с моим ноутбуком, — сказала Тереза. — Он на аккумуляторах. Чтобы их заряжать, нужно втыкаться в сеть, а у вас же здесь вроде совсем другие розетки.
— Да у вас в комнате есть переходник, совместимый с большинством ноутбуков. Вы его что, не заметили?
— Нет, не заметила.
Тереза неожиданно осознала, что непривычная обстановка и английские, непривычные голоса словно лишают ее способности заботиться о себе. Бессознательно, помимо своей воли, она входила в роль беспомощной женщины.
Ведь это она купила в свое время ноутбук, а не Энди. Энди сказал, что он слишком много видит компьютеров на работе, чтобы возиться с ними еще и дома. Тереза по своей работе видела их ничуть не меньше, но для нее это только лишний раз подчеркивало, какой полезной вещью будет ноутбук. А теперь ей и вообще было трудно представить, как бы она без него обошлась.
— И еще, — сказала Тереза. — У вас тут есть где-нибудь аптека?
— И «Бутс» есть, и пара заведений поменьше. Вам подсказать, как их найти?
— Нет, спасибо, пожалуй, я просто прогуляюсь по городу.

День был холодный, ветреный, хоть и без дождя, и Тереза оделась для прогулки в стеганое пальто с капюшоном. Выйдя на улицу, она миновала несколько безликих, давней постройки домов и магазинов и как-то сразу, неожиданно для себя, оказалась в Старом городе.
Во времена оные Булвертон вырос вокруг небольшого морского заливчика, образовавшего прекрасную природную гавань. Залив уже сотни лет как зарос илом, обмелел и стал ни на что не пригодным, но дома этой части города так и глядели в сторону моря, словно гавань все еще была на месте. Там, где когда-то, если верить преданиям, причаливали корабли финикийских и левантийских купцов, раскинулся теперь парк, почти сплошь заросший деревьями; в нем были маленький пруд с утками и прогулочными лодками, зеленая лужайка для игры в шары и несколько теннисных кортов. За долгие столетия все здесь много раз переделывалось и перестраивалось, однако, если не считать нескольких современных вставок, появившихся, надо думать, после Второй мировой войны на месте чего-то старого, разрушенного немецкими бомбами, все здания этой части города имели достойный, зрелый вид. Да и те, что современные, не выглядели слишком уж не к месту.
Ближние окрестности парка были застроены небольшими коттеджами, приспособленными по большей части под магазинчики, рестораны и для прочих деловых нужд, но за ними на полого поднимающихся склонах виднелись ряды зданий побольше, белых и окрашенных в мягкие пастельные тона. С первого же взгляда Терезу захлестнуло чувство, что когда-то она их видела. Она почти не сомневалась, что бывала уже здесь, в этом парке, в этом смирном прелестном городе. Внезапный приступ тошноты застал ее врасплох; борясь с предательски подкравшимся ощущением, она мотнула головой, словно яростно отвергая кого-то или что-то.
Сработало, приступ сразу отступил. Тереза никому не рассказывала про свою мигрень — из опасения за работу. По порядкам, заведенным в Бюро, любые признаки хронического недомогания ставили крест на твоей карьере. Было рискованно даже принимать лекарства: у всех федеральных агентов брали на анализ кровь и мочу, причем делали это без предупреждения, в неожиданный для тебя момент, и кто там знает, какие делались выводы из присутствия в твоем организме тех или иных химических веществ. Один из друзей Энди связал Терезу с хорошим вашингтонским психиатром, и тот научил ее, что нужно делать, дабы предотвратить начинающийся приступ. Пару раз ей помогло. Позднее она пробовала и другие приемы.
С просветлевшей, словно прочищенной головой, Тереза вошла в парк, окунулась в его мирную прохладу. В просветах между буйно разросшимися деревьями и кустами то здесь, то там проглядывали дома. Она без труда себе представляла, как тихо в этом парке летом; даже и сейчас, когда деревья почти оголились, шум города был здесь еле слышен. Она шла, никуда не торопясь, с тоской ожидая, что еще шаг — и среди деревьев покажется какое-нибудь заведение, торгующее гамбургерами, или магазин спортивных товаров и все очарование будет разрушено, однако ничего такого не произошло, да и вообще можно было подумать, что парком никто не занимается. О каком-либо уходе свидетельствовали разве что деревянные скамейки, расставленные то там, то сям и непременно снабженные маленькими табличками с именами умерших горожан. Одна из табличек показалась Терезе особенно трогательной: «Незабвенной Каролине Продхун (ум. 1993) — она любила этот парк».
В конце концов дорожка привела к воротам, а пройдя ворота, Тереза оказалась на тихой улице, тянувшейся вдоль верхней кромки взгорья. Тут она свернула направо, обогнула парк и пошла назад, в сторону моря, разглядывая по пути магазинные витрины. И сразу же обнаружилось, насколько обманчивой может быть внешность: при ближайшем рассмотрении часто выяснялось, что успешные вроде бы магазины в действительности закрыты. Было много антикварных и букинистических лавок, однако редко в какой из них горел свет и ждали покупателя продавцы. В частности, по виду антикварных лавок было похоже, что они используются не столько для продажи товара, сколько для его хранения. На некоторых дверях белели пришпиленные кнопками записки, переадресовывавшие всю поступающую корреспонденцию в какие-либо из соседних заведений.
Тереза смотрела сквозь витринные стекла и думала: вот здорово было бы купить этот сундук, эту лампу, этот столик, этот книжный шкаф, это трюмо. Солидные, добротные веши. От вида старинной мебели на Терезу дохнуло культурой совсем иной, чем привычная ей американская; тут зримо присутствовала цивилизация Европы, ее история, ее давние традиции, семьи, знающие свою родословную, глубоко укоренившиеся обычаи. Она была в достаточной степени британкой, чтобы инстинктивно тянуться к культуре, утраченной ею годы назад, когда отец перевез ее в США, — и в достаточной степени американкой, чтобы тут же загореться желанием приобрести себе что-нибудь из этой культуры. Смущало только, что ценников нигде не было, да и дальняя транспортировка таких тяжелых, громоздких вещей неизбежно повлекла бы уйму хлопот и расходов.
Что вновь шевельнуло в ней болезненные воспоминания о доме, пустующем в Вудбридже на берегу Потомака, заставило подумать об Энди, а затем и о том, что привело ее сюда, в Англию.
Примерно на середине улицы закрытых магазинов Тереза заскучала и пошла по склону вверх, где дома были побольше и сугубо жилые. Было заметно, что люди здесь живут далеко не бедные. По обеим сторонам этой улицы было припарковано множество машин, а ближе к домам слева и справа тянулись аллеи, предназначенные исключительно для пешеходов. Отсюда, с относительной высоты, открывался широкий вид на город, все больше очаровавший Терезу своей безыскусной красотой. Дома, в Америке, с ней такого никогда не бывало. Прямо впереди, по другую сторону парка, виднелась большая церковь с квадратной колокольней. Вокруг церкви тесно сгрудились дома, а дальше, за ними, стояли дома повыше и побольше. Ближе к морю, по ту же сторону от парка, что и церковь, пестрели навесы большого рынка, а за ними снова вставали высокие, недавней постройки здания. Пологий, шедший от моря склон завершался невысоким гребнем, и этот гребень был сплошь утыкан новенькими аккуратными домиками.
Тереза попыталась представить себе, на что был похож этот маленький сонный город вдень, когда Джерри Гроув вышел на улицу с винтовкой в руках. Репортажи из Англии были полны столь любимых журналистами красочных фраз о разбитой тишине и о маленьком городке, грубо вырванном из дремотного состояния. Но ведь город этот не был картинкой с конфетной коробки или декорацией для слащавого низкобюджетного фильма. Здесь жили живые люди, они воспитывали здесь своих детей, ходили на работу, ухаживали за клумбами. Они влюблялись друг в друга, били друг друга, старались свести концы с концами, кто-то даже пытался делать что-нибудь общественно полезное… а один из них, нелюдимый, эгоцентричный юнец, на чьем счету был целый букет мелких правонарушений, страстно увлекался оружием.
В Америке, откуда приехала Тереза, оружием увлекаются миллионы людей. Да что говорить, Тереза и сама им увлекалась. В таком увлечении не было ровно ничего ужасного, его возможные последствия были вполне очевидны, вот только никто и никак не мог ожидать, что все это случится не где-нибудь, а именно здесь .
А что могли ожидать приехавшие в тасманский Порт-Артур туристы, школьники в Данблейне, студенты в Бостоне, штат Техас? Все это были тихие, уютные города, города, куда люди охотно едут и с которыми неохотно расстаются. Есть другие города, опасные, и практически во всех городах есть районы, куда ни один человек, имеющий хоть малую толику здравого смысла, не сунется в одиночку после наступления темноты, однако большинство людей пребывают в глубочайшей, ни на чем не основанной уверенности, что все плохое происходит исключительно в плохих местах. А Булвертон был именно что хорошим  местом, куда стоило стремиться.
Почему? Глядя на город, Тереза пыталась понять, что конкретно вызывает в ней столь живой отклик. Не просто английскость и никак не симпатичность, потому что Англия не обладает монополией на красивые места, а в Булвертоне слишком уж много безалаберной мешанины, чтобы назвать его симпатичным. Вот, к примеру, кварталы, примыкающие к гостинице, — иначе чем безрадостными их не назовешь. И что там ни говори об английской специфике, сама эта безрадостность была прекрасно знакома Терезе; такие кварталы есть практически в любом городе, в любом уголке мира. Может быть, все дело тут в пропорциях: каждое новое здание строилось с оглядкой на предыдущее, чтобы не слишком на их фоне выделяться. Нельзя забывать и о масштабах: этот город вырос в небольшой долине и вокруг нее. Американские архитекторы стали бы соревноваться, кто построит самое большое, самое броское здание, здесь же дома возводились мирно, словно в рамках всеобщей договоренности, чем должен быть Булвертон для тех, кто в нем живет.
А в результате — безыскусная естественность, и хотя Тереза провела в этом городе считаные часы, да и то в основном в постели, пытаясь уснуть, ее чувства к нему были куда сильнее, чем к Вашингтону, или Балтимору, или даже к уютному спальному городку Вудбриджу.
Она снова пересекла парк и направилась к замеченной сверху церкви. Эта церковь — собор Святого Гавриила — стояла на небольшом возвышении, прямо перед ней было церковное кладбище. Тереза попробовала читать надписи на могильных плитах, но все они стерлись от времени. Дверь церкви была заперта, и рядом не было никого, кто мог бы ее открыть.
К церкви примыкал маленький, окруженный забором сад, его калитка была прикрыта, но не заперта. На заборе висела табличка, излагавшая историю сада:

САД «КРОСС-КИЗ». На этом месте стоят гостиница «Кросс-Киз», уничтоженная немецкой бомбой 17 мая 1942 г. примерно в 1.00 пополудни. Это было воскресенье, время ленча, гостиница была переполнена, в результате чего было много жертв. Погибли одиннадцать жителей Булвертона, и еще двадцать шесть были ранены, что стало для этого города наибольшим количеством жертв в единичном эпизоде за все время мировой войны. Мемориальная доска с именами погибших находится в дальнем конце сада. 

Тереза толкнула калитку и вошла. Сад не был слишком уж заросшим, однако чувствовалось отсутствие регулярного ухода. Газон давно бы полагалось подстричь, деревья и кусты обросли тонкими молодыми побегами. Найдя висевшую на стене мемориальную доску, Тереза отвела в сторону длинную колючую ветку розового куста, скрывавшую ее почти наполовину. Она читала имена, стараясь их запомнить — на случай, если в городе встретится кто-нибудь из родственников погибших. Потом, зная ненадежность своей памяти, достала из сумочки записную книжку и аккуратно переписала все фамилии.
Одиннадцать погибших, меньше, чем тех, кого убил в прошлом году Джерри Гроув, а ведь какая это была трагедия даже по военному времени, никто и помыслить не мог, что с этим городом может случиться что-нибудь худшее.
Сегодня Булвертон все еще не может прийти в себя после устроенной Гроувом бойни. А пройдет полвека, и какой эпизод из жизни города будут вспоминать как самый страшный?

Рядом с мемориальным садом начинался глуховатый проулок; пройдя по нему совсем немного, Тереза оказалась на широкой торговой улице. Это была Хай-стрит, о чем свидетельствовала табличка, прибитая к стене на одном из перекрестков. Судя по количеству сошедшихся сюда людей, торговля была в полном разгаре. Тереза прошла улицу из конца в конец, разглядывая всех встречных, чувствуя, что, пусть это и первое ее здесь утро, она успела уже познакомиться со многими гранями городской жизни. Она держала в руке открытую записную книжку и записывала по пути адреса полицейского участка, библиотеки, почты, банков и так далее — всех учреждений, которые могли понадобиться ей в будущем.
В первом же газетном киоске она купила карту города и местную газету. Бегло просмотрела заголовки, однако недавний ужас, неотвязно присутствовавший в умах людей, не поминался ни разу.
И только рядом с ратушей — зданием вполне современным, но построенным так, чтобы естественно сливаться с остальным городом, — она увидела наконец прямое напоминание о той бойне. На большом, вроде рекламного, щите был изображен циферблат. Надпись над ним гласила: «Булвертонское бедствие — воззвание лорда-мэра». Там, где на обычном циферблате было бы написано «двенадцать часов», стояла сумма в фунтах (5000000), а вместо двух стрелок была только одна, отмечавшая, сколько уже собрано. Сейчас она находилась где-то между семью и восемью часами, чуть дальше трех миллионов, и за ней была начерчена красная полоса.
Рядом с дверью мэрии, прямо на асфальте, лежали венки. Тереза стояла в нескольких шагах от них, не совсем уверенная, стоит ли ей приблизиться и прочитать надписи на лентах; с одной стороны, это могло бы показаться местным бестактностью, но с другой, она не хотела так вот пройти мимо, словно ничего не заметив. Это начинало понемногу проникать в ее сознание — неотвязное, фоном присутствующее ощущение беды. Не только венки, не только щит с циферблатом, но и сам тот факт, что она все время думает об этой беде, высматривает ее следы. Она вдруг осознала, что ищет эти следы на лицах прохожих, что подсознательно удивляется как отсутствию в городе зримых физических шрамов, так и тому, что хозяева гостиницы не сказали об этом ни слова. Но ведь люди умеют скрывать свою боль под маской внешнего безразличия.
Тереза понимала, что сама она действует именно так. И что ей нужно прямо, без отлагательств приступить к тому, что она задумала. Найти людей, поговорить с ними. Вы были в тот день здесь, в городе? Вы видели Гроува? А вот вы лично, а вы как-нибудь пострадали? Был ли среди убитых кто-нибудь из ваших знакомых? Она хотела услышать свой голос, задающий эти вопросы, хотела услышать ответы, хотела высвободить всю боль, туго, пружиной сжатую в этих людях и в ней самой.
Но только все это, конечно же, не ее собачье дело. Ненавязчивый уют этого города, спокойное, без излишних эмоций поведение людей на улице, а также и то, что она ни с кем здесь не знакома достаточно близко для непринужденного разговора, — все это вместе буквально кричало, что она здесь чужая. Она задумывалась над этой проблемой и раньше, еще дома, трезво понимая, что так оно, скорее всего, и будет. Как, думала она, отнесутся горожане к ней, посторонней? Будут они ей рады или будут ее сторониться? Теперь она знала, что не то и не то. Они ею вовсе не интересовались — как потому, что это было для них самым естественным поведением, так и потому, что они бы предпочли, чтобы и она  поменьше интересовалась ими .
Этот город понес тяжелую утрату, уж она-то в этом вопросе разбиралась. Она была в нем настоящим экспертом. И неизбежно она вновь подумала об Энди. Почему это никак не кончается? Сколько бы времени ни проходило, ей никак не становилось лучше. Усилием почти физическим она оторвала свои мысли от него, и тут, почти сразу, произошло не совсем понятное.
По пути назад, к гостинице, Тереза вспомнила об Эми. Эми казалась достаточно разговорчивой, и Тереза думала, не начать ли расспросы прямо с нее. А почему бы и нет, ведь она же тем летом находилась в Булвертоне и почти наверняка знает здесь многих. Работая за стойкой бара в маленькой гостинице, неизбежно приобретаешь широкий круг знакомств.
Погруженная в эти размышления, Тереза подошла к мощеному пятачку, на котором стояло с десяток ларьков. Люди что-то покупали, бродили с места на место, ровный гул голосов мешался с популярными мелодиями, гремевшими из приемников, установленных за двумя ларьками. Здесь продавались по преимуществу фрукты, овощи и мясо, но были и ларьки иного рода, торговавшие подержанными книгами, видеокассетами и компакт-дисками, а также садовыми инструментами, детской одеждой, мелкой мебелью и прочей ерундой. И вот как раз у такого ларька, торговавшего грошовыми хозяйственными товарами — пластиковыми ведрами, швабрами, вениками и бельевыми корзинами, — Тереза увидела Эми. Эми о чем-то спорила с ларечником, человеком средних лет, с круглой бородкой и усами, всклокоченными волосами и мускулистым, но уже подобрюзгшим телом. Ларечник заметно злился, он что-то быстро говорил и время от времени тыкал в Эми пальцем. Однако бледная от бешенства Эми отнюдь не собиралась уступать, в какой-то момент она отбила обличающий палец ларечника в сторону — и тот тут же вернул его на прежнее место.
Тереза застыла от изумления. Она знала этого человека! Но как, откуда, каким таким образом? Пробиравшиеся между ларьками покупатели все время толкали ее в спину, и Тереза вдруг сообразила, что стоит на проходе. Тогда она медленно, опасаясь себя обнаружить, пошла дальше. Чем ближе подходила Тереза к ларьку, чем лучше видела лицо ларечника, тем меньше оставалось у нее уверенности, что она знает этого человека. Теперь ей казалось, что она узнала не столько определенного человека, сколько широко распространенный тип. Эта неопрятная шевелюра, эта бородка, высокий лоб, заметно выпирающий живот, грязная белая футболка под кожаной жилеткой, массивные руки и плечи — все это было не слишком примечательно, однако в его манере себя держать, в агрессивном поведении было нечто, напоминавшее Терезе малоприятных субъектов, с которыми ей приходилось сталкиваться дома, в США. С такой внешностью он легко мог бы принадлежать к одному из вооруженных ополчений, которых столько возникло в американской глухомани за последние двадцать лет. Тереза непроизвольно ощупала взглядом его тело, высматривая признаки спрятанного оружия.
И тут же себя одернула: ведь это Англия, где огнестрельное оружие под запретом, где нет, насколько ей известно, никаких вооруженных ополченцев, где бессмысленно делать с первого взгляда те же предположения, что и в Америке. Здесь, в Англии, человек с такой внешностью вполне мог водить грузовик, или писать стихи, или торговать на уличном рынке.
Но при всей разумности этих доводов первое впечатление не изгладилось, и Тереза приближалась к ларечнику с некоторой опаской.
Ни он, ни Эми ее не заметили. То, о чем они там беседовали, никак Терезы не касалось, и она опять почувствовала себя настырной особой, нагло лезущей в чужую жизнь. Она очень хотела бы остановиться и послушать, о чем они спорят, однако знала, что делать этого не следует.
Остановившись у ларька, Тереза фактически призналась бы в своем любопытстве, а потому прошла мимо, даже не замедлив шага, и услышала лишь несколько слов.
— …убраться отсюда, — говорил мужчина. — Ты что, не понимаешь, тебе же не хрен здесь делать? Будь сейчас Джейс…
Все остальное потерялось за гулом толпы, хотя Терезу и спорящих разделяло не более двух шагов. Из того, что ответила Эми, она вообще ничего не расслышала.
Тереза старалась притушить свое любопытство. Заезжие гости вечно суют свой нос куда не надо, они без этого не могут. Они встречают новых людей, и было бы даже странно, если бы они не интересовались этими людьми, их происхождением, их жизнью, их семьями, их положением в том обществе, в котором они живут.
Несмотря на ранний час, Тереза хотела есть, ее организм упорно отказывался перейти с вашингтонского времени на лондонское. Окинув взглядом базарную площадь, она не увидела ничего, хоть отдаленно напоминающего ресторан. Тогда она вернулась на Хай-стрит, где заметила прежде пару подобных заведений, однако и тут ничего не вышло, их вид не внушал особого доверия.
Тогда она решила, что приготовит себе что-нибудь сама, и вернулась к большому супермаркету, мимо которого проходила пару минут назад. Там она направилась прямо к прилавкам со свежими продуктами, заранее размечтавшись, как приятно будет есть еду собственного приготовления, и вдруг запоздало вспомнила, что в ее гостиничном номере нет ни плиты, ни даже микроволновки. Нехарактерная для Терезы забывчивость объяснялась, скорее всего, недосыпом, а может, вид этого человека встревожил ее больше, чем ей хотелось бы думать. Злая на себя, она отошла от прилавка и стала просто бродить по супермаркету, где хорошо ей знакомое мешалось с совершенно незнакомым. Заметив аптечный киоск, Тереза остановилась.
— У вас есть что-нибудь от головы? — спросила она молоденького фармацевта.
— У вас есть рецепт?
— Нет… понимаете, я только вчера приехала из США. Там у меня и рецепт есть, и таблетки, но я забыла взять их с собой и думала…
Конец фразы повис в воздухе, Тереза ненавидела, когда приходилось объяснять что-то про себя чужим людям, к тому же реальная ситуация была куда сложнее: она старалась принимать как можно меньше лекарств. После того как предложенная психотерапевтом методика несколько раз сработала — и куда больше раз не сработала, — она обратилась за советом к одной из своих соседок, врачу-гомеопату. Та прописала Терезе игнацию, и это средство вроде бы помогло. Приступы мигрени стали слабее, а затем и вовсе исчезли, в результате чего она так осмелела, что перед отлетом в Англию решительно оставила крошечные белые шарики дома. Теперь она горько об этом жалела: искать в незнакомом городе гомеопата, ждать, пока он проведет обследование и поставит диагноз, — на это ушла бы уйма времени. Ей хотелось бы просто получить какое-нибудь лекарство, снимающее головную боль.
Пока она говорила, фармацевт отвернулся к своим полкам, и теперь он положил перед ней две коробочки. Тереза взяла их и прочитала, для чего предназначены эти препараты и из чего они состоят. Одно из лекарств было основано на парацетамоле и кодеине, другое — просто на кодеине. И в том и другом были антигистаминные добавки. В одном из них такой добавкой был гидрохлорид буклизина, знакомый Терезе по лекарству, которое она когда-то принимала, что и побудило ее выбрать именно этот препарат, называвшийся мигралев. Расплачиваясь с фармацевтом, она на секунду запуталась в непривычных английских деньгах.
Но это было еще не все, Тереза взяла с прилавка треугольную целлофановую упаковку сэндвичей и банку диетической кока-колы и встала в очередь на контроль, чтобы расплатиться. Возвращаясь в гостиницу сперва по Хай-стрит, а потом по Истбурн-роуд, она понемногу откусывала от одного из сэндвичей.

— Миссис Саймонс.
Тереза удивленно обернулась и увидела Эми, неслышно подошедшую сзади; лицо Эми было совершенно спокойно, словно и не она совсем недавно яростно препиралась с рыночным торговцем.
— Привет, Эми! — откликнулась Тереза, замедляя шаг.
— Я видела вас на рыночной площади. Знакомитесь с нашим городком?
— У вас тут очень красиво, — кивнула Тереза. — Мне нравятся дома, стоящие на взгорье, и как они смотрят вниз, через парк.
Теперь, рассказывая о своих впечатлениях другому человеку, она осознала, что тишина и спокойствие Булвертона были скорее иллюзорными, — и ей, и ее собеседнице приходилось повышать голос, чтобы перекричать уличный шум.
— Мне тоже это нравится. Во всяком случае, нравится теперь. В детстве, школьницей, я ни о чем таком не задумывалась.
— Вы прожили здесь всю свою жизнь?
— Сразу после школы я какое-то время жила и работала в другом месте, но потом вернулась, и думаю, что навсегда. Меня никуда отсюда не тянет.
— Вы должны знать здесь уйму людей.
— Как-то так выходит, что больше они меня знают, чем я — их. Послушайте, миссис Саймонс, я все никак не могу успокоиться насчет этой комнаты, куда мы вас поселили. Вас она устраивает?
— Прекрасная комната. А почему вы спрашиваете?
— Понимаете, я как-то провела свой отпуск в Америке, там у вас все такое современное.
В мягком серебристом свете дня Эми выглядела далеко не так молодо, как казалось Терезе раньше. Хотя лицо у нее было молодое и привлекательное и держала она себя как девушка лет двадцати с чем-нибудь, в волосах у нее уже пробивалась седина, да и талия была далеко не девичья. Терезе было любопытно, пыталась ли Эми когда-нибудь сбросить лишний вес, как то делала она сама года два-три назад. На фигуре это никак не сказалось, но зато она ощущала , что делает для своего блага все, что в ее силах. Внешний твой вид ничуть не улучшается — для этого потребовались бы долгие часы регулярных занятий, — но вот чувствуешь ты себя определенно лучше.
— Да не беспокойтесь вы так про эту комнату, — сказала Тереза. — Когда вы были в США, вам приходилось хоть раз останавливаться в мотеле?
— Нет.
— А вот я в каких только мотелях ни жила, и вы уж поверьте, после нескольких ночей в любом из них гостиница вроде «Белого дракона» покажется уютной, как дом родной.
Тем временем они вышли на Истбурн-роуд, по которой и в одну, и в другую сторону текли медленные, сплошные потоки машин. Стало еще шумнее, и странное ощущение покоя, навеянное Терезе Старым городом, окончательно исчезло.
— Ой, я совсем забыла! — воскликнула Эми, останавливаясь. — Придется вернуться, я же выбралась в город, чтобы кое-что купить.
— Это я вас заговорила.
— Нет-нет, — замотала головой Эми. — Вы тут ни при чем, я сама во всем виновата.
— А этот человек, с которым я вас видела, — сказала Тереза. — Кто он такой?
— В гостинице?
— Нет, здесь, на рынке, буквально только что.
Эми смотрела в сторону, ее вдруг очень заинтересовали машины, едушие в сторону моря.
— Я не совсем понимаю, о ком это вы.
— Он показался мне очень знакомым, — сказала Тереза.
— Ну как это может быть? Вы же приехали только вчера и к тому же ночью.
— Вот и я так подумала, да и вообще ерунда это все.
— Конечно ерунда, — согласилась Эми, откидывая прядь волос, упавшую ей на глаза.

Глава 7

Когда пришла снизу Эми, Ник уже лежал в постели с утренней, так и не прочитанной за день газетой. Он слышал, как она прошла в ванную, как чистила зубы. Несколько минут спустя она вошла в спальню и стала раздеваться. Ник смотрел на нее, как и всегда. Эми уже привыкла, что он вот так вот лежит и смотрит, и, похоже, ничего не имела против. Раздетая, она выглядела в его глазах точно такой же, как раньше. Все, что казалось ему привлекательным когда-то, давным-давно, за эти годы ничуть не изменилось.
Его родители и ее муж были кремированы в один и тот же день, меньше чем через неделю после бойни, и они встретились в крематории. Когда Ник вышел наружу, темноглазая, вся в черном, убитая горем Эми стояла рядом с часовней, стояла совсем одна, без обычной для таких случаев стайки родных и знакомых. Они смотрели друг на друга и смотрели. Это было очередное потрясение той недели потрясений, времени, когда никакая неожиданность не казалась уже неожиданностью. В город они возвращались вместе, а навстречу им, к расположенному на Гребне кладбищу, ехали чужие катафалки, машины с репортерами, телевизионщиками и осветительной аппаратурой.
У Ника не осталось на свете ни единой родной души, у Эми тоже. Повинуясь чувствам, которые ни он, ни она не пытались сдерживать, Ник отвел ее к себе в гостиницу, и она задержалась там допоздна, и они были той ночью вместе и так потом вместе и остались.

Это было время, когда булвертонцы не утратили еще способности говорить о недавнем ужасе. Репортеры кишели как мухи, и больше всего их было в «Белом драконе», где они по преимуществу останавливались, и все наперебой им рассказывали, что и как сделал Гроув; это стало для людей своего рода способом осознать недавний кошмар, сжиться с ним.
Позднее все изменилось. Пережившие бойню увидели, что никакой это не способ, что любые разговоры лишь усугубляют ужас случившегося. Эти вопрошающие лица и голоса, тактичные или настырные, эти блокноты, магнитофоны и видеокамеры имели своим следствием броские заголовки и снимки в таблоидах, превращали горе в набор истертых журналистских штампов. Первое время булвертонцам было в некотором роде лестно видеть свой город и себя, его обитателей, по телевизору, однако вскоре они разобрались, что миру показывают совсем не то, что случилось в действительности, не реальные события, а поверхностные впечатления, сформировавшиеся у чужаков.
И постепенно город замолчал. Но тогда, через пять дней после бойни, отношение горожан к массмедиа все еще оставалось наивным. Они говорили из нужды выговориться, хоть как-то согласовать происшедшее с логикой и здравым смыслом.
Той первой ночью Ник, не успевший еще прийти в себя после похорон, проснулся в полной, хоть глаз выколи, темноте и услышал негромкий сдавленный плач. Он включил свет и попытался успокоить Эми, но ничего из этого не вышло. Время было чуть за полночь. Он сидел в постели, смотрел на ее голую спину и слушал, как она стонет и всхлипывает. Не в силах ее утешить, он вспоминал давние, лучшие времена, какой она была веселой и непредсказуемой и как он ссорился из-за нее с родителями. Те недолгие недели были самыми счастливыми в его жизни, и его эйфория, вполне естественная для молодого мужчины, сошедшегося с обворожительной, безоглядно сексуальной девушкой, исчезла не тогда, когда все у них пошло не так, а лишь месяцы спустя.
— Ник. — Голос Эми звучал глухо и неразборчиво, потому что она лежала, уткнувшись лицом в подушку. — Ник, если ты хочешь еще раз, я не стану возражать, а потом я пойду.
— Нет, — сказал Ник. — Я не об этом думаю.
— Я совсем замерзла. Укрой меня, пожалуйста.
Нику нравилось слышать ее голос, нравилась знакомая, все та же, что и прежде, манера говорить. Он засуетился с подушками и одеялом, стараясь устроить ее потеплей и поудобнее, а потом лег с ней рядом и обнял. И он, и она молчали, молчали долго.

— Твоя мама, — сказала Эми. — Она ведь меня не любила?
— Ну, я бы, в общем-то, не сказал…
— Ты же знаешь, что не любила. Я не стоила ее сына. Как-то раз она мне прямо так и сказала. Сейчас уже все равно, но тогда мне было очень больно. В конце концов она добилась своего, и ты уехал в Лондон.
— Да мы же к тому времени давно уже как разошлись.
— Три месяца. И уж во всяком случае, она была довольна.
— Я не думаю, чтобы…
— Послушай, Ник, я хочу тебе все объяснить. — Эми говорила ровно и спокойно, но в паузах, когда она набирала воздух, прорывались звуки, похожие на всхлипывание. — Как раз после этого я и начала крутить с Джейсом. Ты его вроде бы не знал, но твои родители знали. Он и его компания бывали здесь регулярно, выпить они любили. У Джейса были плохие привычки, с которыми я так никогда и не смирилась, но были и хорошие стороны. Я увлеклась им далеко не сразу, на это потребовалось года два, но он всегда был тут, рядом, и даже в то время, когда я уже сошлась с тобой. Мы с ним учились в одной школе, но близко знакомы не были, у него была своя компания, у меня — своя. Он был для меня просто парнем из поселка, из поселка, где ты никогда не бывал. Ты бы никогда не понял такого, как Джейс, ты бы только увидел, как он напивается, как гоняет машину, врубив музыку на полную, как буйствует на футбольных матчах, и ничего больше… Мы с ним оба работали в Истбурне, но потом его пригласили в Баттл, в строительную фирму. После нескольких недель работы на подхвате ему предложили постоянное место, помощником бригадира. Я тут же ушла из гостиницы «Метрополь», и мы с ним сняли квартиру в Силенд-Плейс. Ты это место знаешь, в полумиле отсюда. Мы отделали все, как нам хотелось, навели уют, прожили какое-то время, а там и поженились… Вскоре я забеременела, но не доносила, случился выкидыш. На следующий год опять то же самое. Затем три года вообще ничего, новая беременность, и снова выкидыш. И тогда врачи мне сказали, что детей у меня никогда не будет, разве что чудо случится… Вот тут-то все и поехало. Джейс стал пить куда больше прежнего, правда, при этом он всегда возвращался ночевать домой и не завел никаких шашней на стороне. Он всегда божился, что уж на этот-то счет я могу быть спокойна… И вот однажды, после очередной нашей ссоры, он спросил, а что я думаю насчет того, чтобы заняться гостиничным бизнесом? Дело в том, что он со своими дружками регулярно наведывался в «Белый дракон» на предмет выпить и как-то так ему втемяшилось, что твои родители думают продать гостиницу и что мы с ним должны ее купить. У нас не было таких денег, но Джейс сказал, что деньги не проблема, потому что Дейв, его брат, даст за нас поручительство. Он говорил с таким апломбом, что я и поверила. Но потом мы вникли во все поглубже, сходили в банк. В банке нам сказали «нет», и, как я думаю, где-то еще сказали «нет», и тогда Джейс оставил свою идею. Вместо этого он решил попросить твоего отца, чтобы тот дал ему работу. У него была при этом тайная мысль, что, если он будет усердно работать, твой отец проникнется к нему доверием и позднее, когда захочет уйти на покой, сделает его своим партнером… И снова ничего не вышло. Когда Джейс собрался наконец поговорить с твоим отцом, он не просидел у него и минуты, вылетел пулей. Не знаю уж в точности, что там такое было сказано, но результат получился нулевой. Вот тут, Ник, во всем этом появляешься и ты. Джейс знал, что твои родители смотрели на меня косо, и получалось, что когда он на мне женился, то избавил их от необходимости терпеть меня, вроде как оказал услугу. А потом, когда твой отец его послал, Джейс без конца повторял, что это ты его так настроил. Себя самого он тоже винил, но меньше, не в такой степени. Говорил, это ж надо было быть таким идиотом, чтобы хоть на минуту подумать, будто из этого что-нибудь выйдет, надо было, мол, заранее знать, что такие, как ты, лучше сдохнут, но не дадут ему шанса. Он был уверен, что это ты во всем виноват, и не мог тебя простить.
Там, в крематории, когда Ник подошел к Эми и заговорил с ней, он нимало не сомневался, что чувства ее той же природы, что и у всех: горечь утраты близкого человека. Никто не рассказывал ему об отношениях между людьми, убитыми в тот день Гроувом, никто и ничего, потому что в такой, как Булвертон, тесной общине считается самоочевидным, что все и так все знают. Рассказали бы, наверное, если бы Ник спросил, а он не спрашивал. Все, что у него было, это список имен, список, не нужный уже булвертонцам, они знали его наизусть. Двадцать три погибших, одним из которых был Джейсон Майкл Хартленд, тридцать шесть лет, Силенд-Плейс, Булвертон. До того как Эми рассказала ему по пути из крематория в город, Ник даже не подозревал, что Джейсон Хартленд был ее мужем, что ей тяжелее, чем большинству понесших утрату, не исключая его самого. Он был потрясен смертью родителей, а также тем, какой дикой, бессмысленной была эта смерть, но насколько ужаснее было то, что досталось на долю Эми. Приступы скорби рвут сердце не по заказу, без предупреждения. Той ночью, в постели с Эми, Ник безудержно плакал, думая о том, что случилось с Джейсом и со всеми остальными. Смерть несет с собой оправдание. В чем бы ни был виновен Джейсон Хартленд при жизни, смерть стерла все начисто, сделала мертвого невинным, как младенец.

Ник лежал, а Эми продолжала говорить.
— Джейс, — сказала она, — был тем самым, кого в газетах называли «человек на крыше». Дом одного из его друзей стоит бок о бок с индийским ресторанчиком, который рядом с церковью, и тогда, в тот день, Джейс помогал этому другу укладывать черепицу. Когда появился Гроув, Джейсу было некуда деться. Он попробовал спрятаться за печной трубой, но Гроув увидел его и застрелил. Пули отшвырнули его тело, и оно соскользнуло с крыши на дальней стороне, где с улицы не видно. И только мальчик видел, как это было. Он прятался в отцовской машине, которую Гроув уже изрешетил. Этот мальчик, он видел, как Джейс был убит, и потом все пытался рассказать полицейскому. Он был до смерти напуган и только и мог сказать: «Там был человек на крыше, человек на крыше». Из-за того что тело Джейса завалилось, в первый день его так и не нашли, а только на следующий… А я и знать не знала, где и как Джейс. Мы с ним тогда опять поцапались, и было похоже, что дело идет к разводу. Он ушел из дома, и я не видела его две, то ли три недели. Он мог быть в любом из тех мест, где работал: Гастингс, Истбурн, соседние поселки, где-нибудь на побережье. А еще у него была манера, когда мы ссорились, уходить к кому-нибудь из дружков… После этой бойни полиция включила его в список пропавших вместе со всеми другими, про кого никто не знал, где они. Потом оказалось, что все они убиты, но в первые часы у меня еще была надежда. И больше всего мне хотелось увидеть Джейса, чтобы рассказать ему про бойню. Это было такое колоссальное событие, такое оглушительное, затронувшее весь наш город, все время по радио и телевизору, и мне хотелось, чтобы Джейс был рядом и я могла бы сказать ему, что жалею о нашей ссоре, и поговорить с ним обо всем, что случилось в городе. Теперь-то я понимаю, что просто себя обманывала, прятала голову в песок. Я провела всю ту ночь без сна в папином доме, а утром пришли полицейские и сказали, что нашли его.

Ник узнал о судьбе своих родителей сразу же после бойни, ему не пришлось мучиться догадками и питать напрасные надежды, его история была совсем простой, но все равно Эми хотела ее знать. И он рассказал ей, стыдясь своей слабости. Эми, чьи глаза уже высохли, сидела в постели и слушала.
Всю эту долгую ночь они лежали рядом и говорили, проясняя для себя, что же случилось, что свело их вместе после стольких-то лет. Иногда они молчали и не двигались, но не засыпали ни на секунду. Нику стало казаться, может быть и ошибочно, что только с Эми сможет он восстановить хоть малую часть того, что утратил.
Эми переехала к нему прямо назавтра, с одним чемоданчиком, где было кое-что из одежды. Дней за десять она мало-помалу перевезла из квартиры в Силенд-Плейс прочее свое барахло, в том числе и кое-что из мебели, и прочно, словно всегда так было, вошла в его жизнь.
Очень скоро они перестали удивляться своему неожиданному воссоединению, началась спокойная будничная жизнь. В тех редких случаях, когда они говорили о прошлом, это прошлое никогда не было более давним, чем устроенная Гроувом бойня, — единственное незаконченное дело, хоть что-нибудь значившее.

То было тогда, а это — сейчас. Сейчас Эми снимала с себя одежду; глядя на нее поверх газеты. Ник заметил, что она улыбается. Ему нравилось, как налилось зрелостью все ее тело: ее крепкие, прекрасной формы ноги, длинная красивая спина, груди, ставшие теперь куда полнее, чем были, ничуть при том не обвиснув, сильное лицо и копна темных волос. Ее нельзя было, как когда-то, назвать хорошенькой, но Ник не в силах был представить себе женщину более привлекательную.
— Ты что? — спросил он. — Что тебя так развеселило?
— Ты — как ты лежишь и глазеешь.
Она уже совсем разделась и стояла прямо перед ним.
— Я смотрю на тебя каждый вечер. Тебе же это нравится, верно?
— Как ты думаешь, надеть мне ночнушку?
— Нет… прыгай сюда так.
Ник уронил газету на пол и принял Эми в объятия; она тут же развернулась, и он ощутил низом живота прохладную упругость ее ягодиц. Левой, подсунутой снизу, рукой он взял Эми за грудь, а правую положил ей на лобок, еще крепче прижав к себе эту прохладную упругость. Они никогда не спешили в любви, долго не засыпали после. Им нравилось лежать вместе, обнявшись, нежно друг друга лаская. Иногда это вело к повторению, иногда они начинали обсуждать события прошедшего дня или просто тихо задремывали. Той ночью Эми не хотелось спать; после нескольких минут любовных игр она села, натянула ночную рубашку и включила ночник.
— Ты что, будешь читать? — спросил Ник, жмурясь от вспыхнувшего света.
— Нет. Я хочу у тебя кое-что спросить. Как ты думаешь, миссис Саймонс — она журналистка?
— Ты про эту американку?
— Да.
— Я как-то об этом не думал.
— А вот ты подумай.
— А с чего ты это взяла? — удивился Ник. — Да и какая нам, в обшем-то, разница?
— Я наткнулась сегодня на Дейва. Он говорит, она точно журналистка.
— Ну и что? Ты же не хуже меня знаешь, что такое Дейв.
— В общем, это и вправду не имеет большого значения. Но я вот тут задумалась. Она ничего нам про это не сказала, а когда приезжали другие журналисты, они задавали свои вопросы, ничуть не таясь. Их не слишком-то здесь любили, они это знали и все равно не пытались скрыть, кто они такие и чего им надо.
— Тогда она, скорее всего, никакая не журналистка, — сказал Ник. — Не каждый чужак, приезжающий в наш город, собирает материалы для статьи.
— А с другой стороны, я подумала, она ведь американка, так может, они работают иначе?
— А ты пойди к ней и спроси.
— Может, и спрошу. — Эми зевнула, однако не было никаких признаков, что она собирается выключить свет и лечь. — Она сказала мне, что она — британка. Во всяком случае, родилась здесь. Ее мать была британкой.
— А что это ты все про нее да про нее?
— Я думала, тебе интересно.
— Да я ее почти и не заметил, — сказал Ник, и это было чистейшей правдой.
— А вот у меня сложилось другое впечатление.
У Эми было выражение лица, которое Ник уже научился распознавать: губы улыбались, а глаза оставались холодными. Как правило, это сулило ему взбучку за то, что он либо сделал то, чего не следовало делать, либо не сделал того, что следовало. Эми сидела и смотрела на свои обтянутые рубашкой колени. Ник тронул ее руку, но она словно не заметила.
— В чем дело, Эми?
— Я видела тебя с ней в конторе, как вам было там весело.
— Че-го? — искренне изумился Ник. — Да когда это?
— Утром. Я видела ее там, с тобой.
— Вот же черт, совсем забыл, — спохватился Ник и взглянул на свое запястье, на воображаемые часы. — Я обещал ей зайти сегодня ночью. Ты не против, если я отправлюсь прямо сейчас?
— Заткнись.
— Послушай, если в моей гостинице останавливается одинокая женщина, из этого отнюдь не следует… — Он не закончил фразу, настолько смехотворной была эта мысль.
— Она не одинокая, — педантично поправила Эми. — Она замужем.
— Слушай, давай выключим свет, — предложил Ник. — Дурь это какая-то.
— А вот мне не кажется, что дурь.
— Это уж как вам будет угодно.
Пытаясь лечь поудобнее, Ник подоткнул подушку и натянул на себя край одеяла, Эми его словно не замечала, она сидела, закаменев от ярости. А ведь какой-то час назад все было тихо и мирно, сокрушенно подумал Ник. И кто бы мог ожидать, что она так себя заведет? Он ворочался с боку на бок, безуспешно пытаясь уснуть, а Эми сидела рядом, поблескивая глазами и поджав губы. В конце концов Ник уснул.

Глава 8

На следующий день Тереза прямо с утра поехала знакомиться с окрестностями, однако небо обложило низкими тяжелыми облаками; они наползали с моря, обрушивая на землю приступы проливного дождя и не давая возможности хоть что-нибудь толком рассмотреть. Терезе удалось получить лишь самое приблизительное впечатление о рощах и холмах, о маленьких симпатичных поселках. Она не успела еще привыкнуть к левостороннему движению, а потому быстро выдохлась и решила, что на сегодня экскурсий достаточно.
Обедала Тереза в баре «Белого дракона»; Эми Колвин подавала ей молча и как-то не слишком дружелюбно, однако по первой же просьбе разогрела в микроволновке пирог с заварным кремом и принесла вареный рис. Тереза сидела за одним из ближних к камину столиков, левой рукой заталкивала в рот тяжелую, сытную еду, а правой писала письмо Джоанне, матери Энди. Эми сидела тем временем за стойкой, перелистывала какой-то журнал и в упор ее не замечала. Тереза не могла не удивиться, какая это муха ее укусила, однако вопрос не стоил того, чтобы над ним слишком долго задумываться. А потом бар стал заполняться клиентами, и тягостная атмосфера несколько разрядилась.
После обеда она доехала по побережью до Истбурна и нашла там редакцию «Курьера». Она смотрела на эту поездку как на что-то вроде предварительного знакомства, ожидая, что прочесывание старых номеров газеты займет не меньше двух-трех дней, и была приятно удивлена наличием в редакции электронного архива.
Войдя в архив с терминала, стоявшего в маленькой, но удобно оборудованной комнате, она за какие-то полчаса нашла и сбросила на дискету все, что там было про Гроува, включая резюме судебных отчетов по его прежним мелким правонарушениям, а также подробные описания бойни и ее последствий. Она заплатила за использованную дискету, поблагодарила сидевшую в приемной женщину и через полчаса, еще засветло, была уже в Булвертоне. Достань ей ума навести справки заранее, она могла бы скачать всю эту информацию прямо из дома по интернету или даже из гостиницы, если там есть доступный для постояльцев модем.
Тереза забежала ненадолго в свой номер и выложила дискету на стол, чтобы изучить ее позднее. Затем развернула карту Булвертона и нашла Брамптон-роуд, маленькую улочку на северо-восточной окраине города. Прикинув, как туда проще добраться, она достала портативный магнитофон, вставила свежие, купленные утром батарейки и проверила уровень записи. Все вроде бы в порядке.
Брамптон-роуд принадлежала к уродливой послевоенной застройке, и единственным ее плюсом было расположение на одном из городских холмов, дававшее прекрасный вид на Ла-Манш. В утренних облаках уже появились прорехи, и море было подсвечено ослепительными пучками серебристого солнечного света. Во всем остальном эти кварталы были предельно унылыми.
Трех- и четырехэтажные дома, сложенные из бледно-бурого кирпича, были расставлены без всяких покушений на выдумку, параллельными рядами, напомнившими Терезе военно-воздушные базы ее детства. Лишь очень немногие деревья смягчали грубые очертания этих зданий, сады и скверы почти отсутствовали. Чуть ли не вся поверхность земли была залита бетоном. Мостовые, тротуары, проезды, автостоянки. Все улицы были окаймлены рядами машин, припаркованных двумя колесами на тротуаре. В недлинном торговом ряду имелись универсальный магазин, магазин спутниковых антенн, букмекерская контора, пункт видеопроката и пивная. Главная улица шла прямо по гребню холма, за строем посаженных вдоль нее деревьев мелькали высокие борта грузовиков. И — вездесущая вонь выхлопных газов.
С трудом найдя место для парковки, Тереза вышла из машины и сразу же пожалела, что не оделась потеплее: дувший с моря ветер пронизывал до костей. В нижних частях города ветер был не так уж заметен, но здесь неровности склона создавали своего рода аэродинамическую трубу, дававшую ему разгуляться в полную силу. Судя по тому, что все незащищенные домами деревья клонились в одну сторону, ветер дул здесь если и не все время, то весьма часто. Нужный дом нашелся без всякого труда, даже в этой непрезентабельной округе он заметно выделялся в худшую сторону. Сейчас в нем явно никто не жил: все окна и дверь первого этажа заколочены досками, среди остальных окон, во всяком случае — по фасаду, нет ни одного целого. На бетонном крыльце и за углом трепыхаются обрывки оранжевой полицейской ленточки. Траву перед домом не подстригали несколько недель, если не месяцев: несмотря на зиму, она буйно разрослась.
Этот дом был последним в длинном ряду. Цифры 24 на двери подтверждали, что именно здесь жил Джерри Гроув в предшествующие бойне недели. Можно было догадаться, что жильцы съехали из этого дома, как только он приобрел печальную известность, а так, если бы не полная запущенность, он бы мало отличался от своих соседей. Тереза достала из сумки фотоаппарат и поснимала дом с разных точек. Две женщины, с трудом катившие в гору детские коляски, не обратили на нее никакого внимания.
Тереза попыталась подойти к дому с задней стороны, но тут ее остановил деревянный, в несколько футов высотой забор. Садовая калитка была заколочена доской. В заборе — щели от вывалившихся планок; Тереза заглянула в одну из них, но только и увидела что заросли сорняков и все те же заколоченные окна. Если бы очень хотелось, она преодолела бы ветхий забор без всякого труда, однако нужды в том особой не было, да и кто их знает, какие здесь правила. В какой-то момент полиция закрыла и опечатала этот дом. Продолжает ли он находиться под ее защитой? Да и кто в него полезет — кроме любопытствующих вроде самой Терезы?
Тереза отошла от забора и пару раз сфотографировала окна верхнего этажа, сама удивляясь, зачем ей это. Жалкий запушенный дом, ни в чем не отличный от всех прочих домов этой улицы; с тем же успехом она могла бы снять любой из них.
Ни в чем, кроме небольшого обстоятельства, что он — тот самый.
Тоскливо все это. Тереза спрятала камеру и снова сверилась по карте. Тонтон-авеню совсем рядом, через одну улицу, параллельно Брамптон-роуд и выше по склону. Легче дойти пешком, чем снова искать место для парковки.
Женщины с колясками ушли вперед, но не очень еще далеко. Тяжело им, склон хоть и не крутой, но длинный. Остановившись, чтобы отдохнуть, Тереза оглянулась и увидела около мили непрерывного подъема. Она ужаснулась, представив себе, что это такое — таскаться здесь туда-сюда с детской коляской или продуктовыми сумками.
Когда Тереза дошла до Тонтон-авеню, эти женщины продолжали упорно карабкаться вверх, и она почувствовала облегчение, что не пришлось обгонять их и, возможно, даже переброситься с ними парой слов. Облегчение, а вместе с тем и что-то вроде вины. В этом вдребезги разбитом мире она ежесекундно ошущала свой статус чужака, чужака, не имеющего права на что-то надеяться. Она и себе-то с трудом объясняла, для чего ей потребовалась эта дорогущая поездка в Англию, и совсем не хотела объяснять это другим, посторонним ей людям.

Дом номер 15 по Тонтон-авеню выглядел вполне пристойно: занавески в цветочек, входная дверь недавно покрашена, к ней ведет аккуратная бетонированная дорожка. Приближаясь к дому, Тереза ни разу не взглянула на окна, словно боясь преждевременно выдать цель своего визита, а потом нажала кнопку звонка и стала ждать. Дверь ей открыла грузная ширококостная женщина средних лет в чистом, хотя и сильно вылинявшем домашнем халате. На лице женщины застыло усталое, обреченное выражение. Она смотрела и молчала.
— Привет, — сказала Тереза и сразу пожалела о своей американской бесцеремонности. — Добрый вечер. Я ищу миссис Рипон.
— А зачем она вам? — спросила женщина.
Из глубин дома появился маленький, только начинавший ходить мальчик, обнял женщину за ноги и вскинул глаза на Терезу. У него была бледная кожа и губы, перепачканные какой-то едой. Он увлеченно, с прихлюпом сосал резиновую соску.
— Вы миссис Рипон? Миссис Элли Рипон?
— Что вам нужно?
— Я приехала в Англию из Соединенных Штатов. Не согласились бы вы ответить мне на несколько вопросов?
— Нет, не соглашусь.
— Это тот дом, где живет мистер Стив Рипон? — не сдавалась Тереза.
— А кому это нужно знать?
— Мне, — сказана Тереза, прекрасно понимая, что ничего, кроме раздражения, этот ответ вызвать не может, и вообще все идет наперекосяк. Здесь, в Англии, она была почти беспомощна, не ощущала за собой надежных тылов. Она привыкла, что покажешь кому-нибудь свой значок — и он сразу как шелковый. А одно ее имя не имеет для Стива Рипона ровно никакого веса — и для Стива Рипона, и для всех остальных булвертонцев. Да и значок, он бы их тоже не впечатлил. — Он меня, конечно, не знает, но…
— Вы из конторы по пособиям? Его сейчас нет дома.
— А вы не знаете, когда он должен вернуться? — спросила Тереза, прекрасно уже понимая, что ничего не добьется от матери Стива; в том, что эта женщина приходится Стиву матерью, она ничуть не сомневалась.
— Он никогда не говорит, куда идет и когда вернется. А что вам нужно? Вы мне этого так и не сказали.
— Просто немного с ним побеседовать.
Из дома тянуло запахом какой-то стряпни, очень аппетитным, как подумалось Терезе, но вместе с тем и тошнотворным. Домашняя готовка, почти позабытая ею разновидность еды, со всеми ее плюсами и минусами, столь важными для тех, кому приходится следить за своим меню, к примеру — для нее самой.
— Сомневаюсь, — качнула головой миссис Рипон. — Так не бывает, чтобы кто-то хотел просто побеседовать со Стиви. Если вы не из конторы по пособиям, значит, это насчет Джерри Гроува, верно?
— Да.
— Он про это больше не говорит, не хочет. И никто не хочет, неужели вам этого не понять?
— И все-таки я надеялась, что он со мной поговорит. — Она не могла не видеть подчеркнутую враждебность этой женщины, ничуть не смягчившуюся за время их разговора. — Ну хорошо. Вы можете сказать Стиву, что я заходила? Меня звать миссис Саймонс, я остановилась в «Белом драконе», это на Истборн-роуд…
— Стив знает, где «Белый дракон». Вы из газеты?
— Нет.
— Значит, с телевидения? Ладно, я скажу ему, что вы здесь. Только не надейтесь что-нибудь от него узнать. После всех этих дел он замкнулся наглухо — и очень верно, я думаю, сделал.
— Я знаю, — сказала Тереза. — Я и сама так думаю.
— Не понимаю, почему его никак не оставят в покое. Он же с той стрельбой никаким боком не связан.
— Я знаю, — еще раз сказала Тереза.
И тут она попробовала себе представить, через что прошла эта женщина за последние месяцы, и сердце ее сжалось от сострадания. Стив Рипон был одним из последних людей, которые видели Джерри Гроува перед началом бойни. Сперва его заподозрили в соучастии и даже арестовали, когда через день он вернулся в город на своем потрепанном грузовике. Стив объявил, что был все это время в Брайтоне у товарища. Хотя предпринятая проверка полностью подтвердила алиби Стива, было решено обыскать его грузовик и дом на Тонтон-авеню. В грузовике обнаружили коробку тех же самых патронов, какие использовал Джерри Гроув, причем Рипон упорно стоял на том, что знать не знает, откуда они взялись. На коробке и ее содержимом были обнаружены отпечатки пальцев, однако все они принадлежали Гроуву, в довершение всего к этому времени накопилось более чем достаточно свидетельских показаний, дабы увериться в том, что он действовал в одиночку, и даже в том, что все его первоначальные планы были составлены без расчета на соучастников. Обвинить Стива Рипона в незаконном хранении боеприпасов было невозможно, однако полиция все же сумела его прищучить — то ли за отсутствие страховки на грузовик, то ли за просроченный сертификат техпроверки.
И все это время журналисты густо роились на Тонтон-авеню, пытаясь выудить из местных жителей, что они знают про отношения Стива Рипона с Гроувом, а заодно и про самого Гроува. И больше всех натерпелась от их неотвязной назойливости эта вот женщина, мать Стива.
Нетрудно понять, что Тереза, которой тоже пришлось пройти через нечто подобное, не могла ей не сочувствовать.
Дойдя до конца бетонированной дорожки, она оглянулась; миссис Рипон стояла у двери и провожала ее взглядом. Терезе захотелось вернуться, объяснить ей свое поведение, сказать, что все совсем не так, как она, наверное, думает. Но в ФБР их учили никому ничего не объяснять без крайней необходимости, спрашивать и спрашивать, выслушивать и запоминать ответы, а позднее тщательно их анализировать. Для каждой ситуации, могущей возникнуть при контакте с общественностью, имелась своя, заранее прописанная процедура, ее и следовало придерживаться. Делай все по инструкции.
Беда только в том, что инструкция осталась дома, вместе с ее авторами.

Вернувшись в гостиницу, Тереза первым делом познакомилась с розеткой, о которой говорил ей Ник Сертиз. Все было совсем просто: сетевой адаптер легко вставился в одно из гнезд, и огонек, вспыхнувший на ее ноутбуке, возвестил, что аккумулятор заряжается.
Теперь можно было и поработать. Для начала Тереза переписала материал, полученный в редакции «Курьера», на диск, с тем чтобы потом открыть его в редакторе, просмотреть и разобрать.
Она хотела построить детальную картину того дня, когда Гроув сорвался с цепи, поминутно расписать не только то, что он делал, но также где находились его жертвы и где его видели свидетели. Далее она хотела прибегнуть к методике Бюро: воссоздать по известным фактам структуру личности Гроува, его психологию, побудительные мотивы и так далее. Газетные репортажи давали лишь крайний минимум нужного для этого материала. Аналогичным образом предстояло обработать весь доступный полицейский и видеоматериал, а на закуску оставалась более интересная и куда более трудная работа — опрос свидетелей.
Тереза понимала, что с матерью Стива у нее вышло не слишком здорово. Она открыла на нее файл, но он получился таким же коротким и содержал так же мало информации, как и лежавший в его основе разговор. Тереза просто зафиксировала два выясненных факта: во-первых, то, что Стив Рипон вряд ли захочет с ней говорить, и во-вторых, что он получает какое-то пособие. Она совершенно не ориентировалась в британской системе социальных выплат, а потому не имела ни малейшего представления, что это значит и к чему это приткнуть.
Ей нужно было продумать дальнейшие шаги. Самым, пожалуй, важным и неотложным делом была работа с полицией. Тут требовался крайне осторожный подход — даже с рекомендательными письмами от ФБР ее вряд ли допустили бы ко всем оперативным материалам, а она слишком плохо знала здешние правила, чтобы найти в них лазейку. Само собой, у нее не было здесь никаких инсайдерских источников. Не говоря уж о прочих трудностях. К примеру, она уже знала, что в британском законодательстве нет ничего похожего на акт о свободе информации, а потому общение с официальными органами обещало быть долгим и мучительным.
Иного сорта сложностью был опрос свидетелей; обжегшись на беседе с миссис Рипон, Тереза отнюдь не рвалась устанавливать новые контакты, она была к ним попросту не готова.
Она чувствовала себя очень усталой, последствия смены часовых поясов еще далеко не выветрились. Сидя за ноутбуком, она позволила своим глазам расфокусироваться; экран раздвоился, и два изображения медленно поплыли друг от друга. Тогда она взяла себя в руки, изображения слились в одно, однако оно остаюсь нерезким. Она испытывала чувство, сходное с той ошеломленностью, когда ты не можешь оторвать от чего-либо взгляд, хотя и знаешь, что для этого нужно просто принять решение. Пытаясь вернуть изображение в фокус, она даже покачала головой из стороны в сторону, но взгляд ее так и оставался прикованным к экрану, а экран так и оставался нерезким.
В конце концов она сморгнула, и оцепенение прошло, все вернулось в норму.
Она обвела взглядом комнату. Комната, ставшая уже родной и знакомой, напоминала ей опрятную рациональность сотен гостиничных номеров, в которых ей довелось пожить. Ей только хотелось, чтобы это был «Холидей инн» или «Шератон», что-нибудь равно безликое как изнутри, так и снаружи. А в этом городе все без исключения знали, где стоит «Белый дракон»; пройдет немного времени, и каждый, с кем она встретится, будет знать, что она живет здесь.
Взглянув на окно, Тереза почувствовала, что ее взгляд снова цепенеет. На этот раз у нее просто не было сил сопротивляться. В поле ее зрения доминировал квадрат угасающего дневного света, разрезанный рамой на четыре меньших квадрата. А там, за окном, ровно ничего интересного — кусок стены, серое небо. Она знала: подойдя к окну, она сможет посмотреть вниз и увидеть с одной стороны — часть гостиничной автостоянки, а с другой — клочок главной улицы, но она пребывала в полном ментальном ступоре и просто сидела на месте и смотрела на окно. Ей казалось, ее мозг остановился, ее энергия бесследно утекла.
Мало-помалу окно стало выглядеть так, словно оно медленно, неспешно разбивалось вдребезги: на серое небо наползали кристаллы яркого света, основных цветов и белые, сверкавшие так ярко, что невозможно было на них смотреть. Стена, содержавшая окно, потемнела, стала малозначительным обрамлением светового квадрата, приковавшего ее взгляд. Но переменчивое хрустальное сверкание съедало образ окна, мешало его видеть.
Поднималась тошнота, и Тереза снова вырвалась из оцепенения. Осознав наконец, что происходит, в состоянии, близком к панике, она нашарила на столе свою сумочку, на ощупь достала купленный утром мигралев. Таблетки были запрессованы в фольгу, она оторвала две и закинула их в рот, даже не запивая, не тратя времени на поиски воды. Таблетки застряли в горле, но она заставила их проскочить.
Покинув компьютер, покинув стол и стул, отвернувшись от смертельно опасного окна, она доползла до кровати, вскарабкалась на нее и упала ничком, ничуть не заботясь, где изголовье, где ноги. И замерла в ожидании, когда же закончится приступ. Минуты складывались с минутами, часы с часами, и в конце концов она уснула.

Глава 9

Это было много лет тому назад.
Ее звали Сэмми Джессоп. Сэмми и ее муж Рик обедали в семейном ресторане, называвшемся «Счастливый бургбар Эла», в маленьком городке, называвшемся Оук-Спрингс, расположенном на хайвее 64 между Ричмондом и Шарлоттсвиллем. Это было в 1958 году. Вместе с Сэмми и Риком были трое их детей.
Их полукруглый, на одной центральной ножке столик стоял в приоконной кабинке. Дети с шумом и гамом расположились тесной кучкой на самой середине диванчика, однако Сэмми знала по долгому печальному опыту, что, если Дуг и Камерон будут сидеть рядом, рано или поздно они передерутся. А если посадить между ними Келли, той будет не до еды. Поэтому она вытащила всех из-за стола и рассадила по-своему. Теперь она сидела посередке сама, между Камероном и Келли; на одном конце дивана, рядом с Келли, сидел Дуг, а на другом, рядом с Камероном, сидел Рик.
Они уже съели и бургеры, и курицу-гриль, и салат, и жареную картошку и ждали теперь заказанное мороженое, когда в дверь вошел человек с автоматом.
Он вошел так тихо и спокойно, что они его не сразу и заметили. Сэмми первой догадалась, что тут что-то не так, когда увидела, как одна из официанток бросилась вдруг бежать и тяжело упала, запнувшись о стул. Налетчик, стоявший рядом с кассой, отшагнул, нервически направляя ствол на всех, кто попадался ему на глаза. Остальные посетители ресторана тоже его заметили, но прежде чем кто-либо успел шелохнуться, из-за салатной стойки выскочил человек в ярко-оранжевой рубашке, какие носит весь Элов персонал, и выстрелил. И промахнулся.
Люди кричали, пытались выбраться со своих мест или спрятаться под столики. В большинстве своем они застревали, как в капканах, в узких щелях между столиками и диванами. Сэмми инстинктивно, не раздумывая, схватила Келли и Камерона, чтобы пригнуть их к своим коленям. Камерон, двенадцатилетний и крупный для своего возраста, сопротивлялся. Ему хотелось посмотреть. Сэмми увидела, как Рик привстал с места и потянулся к Дугу, чтобы как-то его защитить. Реакция налетчика на выстрел была мгновенной и ужасной. Он выпустил в оранжевого официанта короткую очередь, а затем двинулся по залу, строча направо и налево.
Пуля впилась Дугу в голову, отбросила его назад, забрызгала скатерть кровью. Сэмми в ужасе повернулась, судорожно сглотнула воздух, и тут другая пуля разорвала ей шею и горло. Через несколько минут она умерла.

— Ненавижу эти тренировки, — негромко пожаловалась Тереза своей подруге Гарриет Лапи, проходившей тот же самый курс. — Меня всю ночь тошнило — не то что уснуть, лечь не могла.
— Бросить собираешься? — спросила Гарриет.
— Нет.
— Вот и я нет. Но вчера уже всерьез подумывала.
Они, а вместе с ними и семнадцать других курсантов сидели в коридоре и ждали Дэна Казинского.
— Думаешь, это реальный случай? — спросила Тереза.
— Ага. Я нашла его в литературе.
— Тогда понятно. Такие, реальные, они хуже всего.
— Ага.

Это было много лет тому назад.
Ее звали Сэмми Джессоп. Сэмми и ее муж Рик обедали в семейном ресторане, называвшемся «Счастливый бургбар Эла», в маленьком городке, называвшемся Оук-Спрингс, расположенном на хайвее 64 между Ричмондом и Шарлоттсвиллем. Это было в 1958 году. Вместе с Сэмми и Риком были и трое их детей.
Терезе достало времени осмотреться, подумать, что было, подумать, что будет. Достало времени ужаснуться. Она оглянулась через плечо и увидела человека с автоматом, неспешно бредущего через парковку.
Их полукруглый, на одной центральной ножке столик стоял в приоконной кабинке. Дети с шумом и гамом расположились тесной кучкой на самой середине диванчика, но они с Риком вытащили их и рассадили по-новому. Теперь она сидела посередке сама, между Камероном и Келли; на одном конце дивана, рядом с Келли, сидел Дуг, а на другом, рядом с Камероном, сидел Рик.
Они ждали заказанное мороженое, когда в дверь вошел человек с автоматом. Тереза увидела, как одна из официанток бросилась вдруг бежать и тяжело упала, запнувшись о стул. Налетчик, стоявший рядом с кассой, отшагнул, нервически направляя ствол на всех, кто попадался ему на глаза. Остальные посетители ресторана тоже его заметили, но прежде чем кто-либо успел шелохнуться, из-за салатной стойки выскочил человек в ярко-оранжевой рубашке, какие носит весь Элов персонал, и выстрелил. И промахнулся.
Люди кричали, пытались выбраться со своих мест или спрятаться под столики. В большинстве своем они застревали, как в капканах, в узких щелях между столиками и диванами. Тереза инстинктивно, не раздумывая, схватила Келли и Камерона, чтобы пригнуть их к своим коленям. Камерон, двенадцатилетний и крупный для своего возраста, сопротивлялся. Ему хотелось посмотреть. Тереза увидела, как Рик привстал с места и потянулся к Дугу, чтобы как-то его защитить. Реакция налетчика на выстрел была мгновенной и ужасной. Он выпустил в оранжевого официанта короткую очередь, а затем двинулся по залу, строча направо и налево.
Тереза в ужасе повернулась, судорожно сглотнула воздух и схватила Дуга за рукав. Окно, у которого они сидели, разлетелось вдребезги. Тереза торопливо, боясь не успеть, хватала детей и запихивала их под столик. Шальная пуля просвистела рядом с ее головой и зарылась в диванной спинке. Следующая пуля отшвырнула Рика, а когда Тереза к нему повернулась, пуля впилась ей в затылок.

Тереза в ужасе повернулась, судорожно сглотнула воздух и схватила Дуга за рукав. Окно, у которого они сидели, разлетелось вдребезги. Рик привстал с места. Тереза бросилась к нему, попутно швырнув Камерона на диван. Пуля пробила ей висок.

Тереза судорожно сглотнула воздух и вскочила с места, руками пригибая головы детей. Рик тоже начал вставать. Пуля просвистела рядом с ее головой и вдребезги разнесла окно. Дуг повернулся, и тут новая пуля пробила ему голову, забрызгав всю скатерть кровью. Тереза бросилась через Камерона, безжалостно вдавив его в сиденье, и оттолкнула Рика в сторону. Пуля просвистела мимо них и впилась в яркого разноцветного клоуна, нарисованного на стене их кабинки. Она слышала, как кричит Келли, а автомат налетчика все стрелял и стрелял, странное такое пощелкивание, кошмарно ритмичное и на удивление тихое.
Тереза и Рик лежали ничком на полу; она перекатилась на бок и попыталась привстать, цепляясь рукой за скользкий от крови стол. Привстать не вышло — пуля пробила ей грудь, и вскоре она умерла.

Тереза судорожно сглотнула воздух и крикнула детям, чтобы ложились. А сама она встала. Пуля просвистела мимо Дуговой головы и вдребезги разнесла окно. Тереза забралась на стол и спрыгнула в проход. Налетчик развернул ствол в ее сторону, но она низко пригнулась и побежала по проходу. Люди вопили, в воздухе висел пороховой дым. На какое-то мгновение Тереза потеряла налетчика из виду, а когда она добежала до поперечного прохода, оказалось, что он уже там и ждет ее. Три пули пробили ее тело навылет.

Тереза судорожно сглотнула воздух и крикнула детям, чтобы ложились. А сама она встала. Пуля просвистела мимо Дуговой головы и вдребезги разнесла окно. Тереза забралась на стол и спрыгнула в проход. Налетчик развернул ствол в ее сторону, но она бросилась на пол и побежала на четвереньках к салатной стойке.
Человек, стрелявший в налетчика, лежал, уткнувшись лицом в месиво из льда, мороженого и фруктов.
Тереза схватила его пистолет, проверила, есть ли в обойме патроны, а затем перекатилась под укрытие огромного аппарата, торговавшего кока-колой.
Люди вопили, в воздухе висел пороховой дым. Тереза выглянула и не увидела налетчика. Она немного переместилась, все время держа оружие перед собой, наготове. Ее сердце гулко колотилось.
Когда Тереза увидела наконец налетчика, он подходил к столику, за которым недавно сидела она. Затем он навел автомат на укрывшихся под столиком детей и начал стрелять.
Тереза застрелила его, но слишком поздно, чтобы спасти свою семью.

Тереза так ни разу и не справилась с этим сценарием.
При последней попытке она выбрала роль налетчика, Сэма Маклеода, который успел утром того же дня ограбить автозаправку, застрелив при этом кассира. За месяц до этого он перебрался в Западную Виргинию из соседнего штата Кентукки, где его разыскивали за несколько ограблений с применением насилия. В Виргинию он перебрался неделю назад. Имя Сэма Маклеода значилось в федеральном списке наиболее разыскиваемых преступников, так что терять ему было нечего. Прямо перед тем как идти в «Счастливый бургбар» он заехал в Пальмиру и похитил там в оружейной лавке несколько стволов; позднее их обнаружили в его пикапе, припаркованном рядом с рестораном.
Тереза вошла в роль Маклеода в тот момент, когда он припарковывал пикап. Она вставила в автомат свежий магазин, вылезла из машины, захлопнула за собой дверцу и осмотрелась, нет ли чего подозрительного. По хайвею, примыкавшему к парковке, мчались машины, но ресторан стоял практически в лесу, на расчищенном пятачке, и толстые деревья закрывали его со всех, кроме одной, сторон.
Убедившись, что никто на нее не смотрит, Маклеод вошла в ресторан. Ничуть не волнуясь, с автоматом в свободно опущенной руке, она обвела взглядом персонал и посетителей. Одна из официанток стояла рядом с кассой и что-то записывала в блокнот.
— Открой и передай мне все, что там есть, — сказала Маклеод, вскидывая автомат.
Официантка подняла глаза, выронила блокнот, завопила и бросилась прочь. Через несколько шагов она ударилась об один из столиков, металлических, очень тяжелых и прикрепленных к полу одной очень толстой ножкой. Официантка упала на пол. Маклеод могла бы ее убить, но ей это было ни к чему.
Она услышала выстрел и удивленно оглянулась. Кто-то выстрелил в нее?  Чтобы посмотреть, кто же это сделал, она пошла вглубь ресторана, перешагнув по дороге через упавшую официантку. Рядом с салатной стойкой — парень в идиотской рубашке, в руке у него игрушечный, какие возят в бардачке, пистолетик. После того как Маклеод направилась к стойке, этот парень потерял всякий шанс выстрелить вторично.
В одной из приоконных полукруглых кабинок тесно сидело молодое семейство; их столик был заставлен пустыми тарелками и стаканами, завален мятыми бумажными салфетками. Молодая женщина, мать, поднималась на ноги, стараясь при этом пригнуть головы детей, опустить их ниже столешницы. Маклеод на мгновение приостановилась и взглянула на женщину. Та, похоже, ее не боялась и была занята исключительно своими детьми.
Тереза пугнула ее короткой очередью и продолжила путь к салатной стойке, у которой застыл парализованный ужасом парень с игрушечным пистолетиком. Тереза решила избавить их всех от излишних хлопот и волнений. Она перегнулась через салатную стойку, вынула из руки парня пистолет, проверила, есть ли в обойме патроны, а потом засунула ствол себе в рот и выстрелила. Она умерла через считаные секунды.
Позднее Терезу ознакомили с видеозаписями «Экс-экс»-сценария, воссоздававшего драму в Оук-Спрингс, показали, где она допускала ошибки, какие возможности она упустила, как ей следовало действовать.
[В июле 1958 года Сэм Уилкинз Маклеод, бежавший незадолго до того из местной тюрьмы штата Кентукки, ворвался с автоматом в расположенную на 64-м хайвее гамбургерную и устроил там пальбу, жертвами которой стали семеро человек, в том числе один ребенок. Одна из посетительниц, молодая женщина по имени Саманта Карен Джессоп, попыталась остановить Маклеода и тоже погибла от его пули. Убитый ребенок был ей даже незнаком.]

Глава 10

После завтрака, когда с приборкой ресторана и кухни было покончено, а миссис Саймонс поднялась к себе наверх, Эми заглянула в гостиничную контору и обнаружила, что ночью пришел факс. Она оторвала его и внимательно прочитала. Ее первым побуждением было показать факс Нику, но она знала, что он еще спит и не любит, чтобы его так рано будили.
Тогда она решила действовать самостоятельно, а мужу рассказать потом. На составление ответа у нее ушло минут двадцать. Факсом, направленным на тайваньский номер, она подтвердила, что булвертонской гостиницей «Белый дракон» зарезервированы четыре номера с двуспальными кроватями, для одного постояльца каждый, с половинным пансионом, с заездом в следующий понедельник на минимальный срок в две недели, с неограниченной возможностью продления этого срока. Далее она указала расценки. В конце письма она со всей возможной тактичностью поинтересовалась, каким конкретно способом будет производиться оплата. Через тридцать минут, когда Эми уже сделала для своей картотеки ксерокопию оригинального факса и работала с установленной Ником программой резервирования номеров — последнее время нужды в ней было мало, — по факсу пришел ответ.
В ответе, написанном на старомодном, чрезмерно правильном английском, говорилось, что в булвертонском отделении Мидлендбанка открыт счет, с которого по ее желанию деньги в фунтах стерлингов могут еженедельно переводиться на счет «Белого дракона». Оплаченные счета следует посылать в Тайбэй на адрес главного правления фирмы. После россыпи цветистых, в восточном стиле изъявлений почтения факс был подписан мистером А. Ли из отдела опытно-конструкторских работ тайбэйской корпорации «Ган-хо».
В самом конце факса были напечатаны имена и фамилии четверых сотрудников «Ган-хо», для которых резервировались номера. Эми взглянула на эти имена, оторвала факс и пошла с ним наверх. Ник все еще спал.
Это продолжалось еще долго. Где-то после полудня Ник выполз наконец наружу, но было видно, что он опять не в духе. Эми уже знала, что в таком состоянии его лучше не трогать.
Потом она пошла немного прогуляться, злясь на себя за такую зависимость от его настроений и даже, как в данном случае, от своего собственного предвкушения его настроения. И добро бы новости были плохими, а тут неожиданный и очень заметный рост бизнеса, будет занята почти половина номеров, чего не было ни разу с того времени, как разъехался из города весь этот журналистский цирк. К тому же тайваньцы заказали половинный пансион — то есть, ужинать они будут в гостинице, а значит, им с Ником можно будет нанять дополнительный персонал, хотя бы на время. Гуляя по парку Старого города, Эми прикидывала, сколько помощи потребуется в ресторане, на кухне и для обслуживания номеров. Она знала, что в первый момент Ник непременно воспротивится предложению нанять людей и, главное, платить им, хотя стоило бы учесть, что гостиница станет прибыльной как минимум на две ближайшие недели, а возможно, и потом.
Вернувшись в гостиницу, Эми сразу заметила, что Никовой машины нет на месте, из чего, по всему вероятию, следовало, что он уехал до самого вечера. Его непредсказуемость все еще ставила ее в тупик. В прошлом, когда они были младше, она знала Ника достаточно хорошо, и вот таких саморазрушительных приступов дурного настроения за ним тогда не наблюдалось.
Вечером, приготовив и подав Терезе Саймонс ужин, Эми спустилась в бар, где, как она знала, будет уже и Ник. Он и действительно был там — сидел за стойкой с раскрытой книгой на коленях. За одним из столиков у окна устроилась компания выпивох. Музыкальный автомат наяривал что-то громкое.
— Я думала, тебе стоит на это взглянуть, — сказала Эми, очень стараясь, чтобы голос ее звучал небрежно.
Она протянула ему скрученный обрывок термобумаги с текстом самого первого факса, а затем, пока он читал, протерла полотенцем и без того чистую стойку.
— Две недели, — сказал Ник, откладывая факс. — Удачно.
— Побегаем мы, язык на плечо.
— Да уж, работы будет много. А что они едят, эти самые китайцы?
— Тут все написано. — Эми наклонилась, взяла факс и указала пальцем нужную строчку: — Надеются получить интернациональную кухню.
— Это может быть все, что угодно. Жаль, что у нас нет повара.
— Да мы и так справимся. Ник… Ну скажи ты хотя бы, что рад!
— Я рад. Я правда очень рад. — Он притянул ее к себе и чмокнул в губы. — Только где мы возьмем четыре номера с двуспальными кроватями? У нас же тут всего десять номеров, и шесть из них односпальные или двухместные.
— А миссис Саймонс поселилась в одном из двуспальных, верно?
— Как раз про это я и хотела тебя спросить, — сказала Эми. — Что, если мы попросим ее переселиться?
— А ты как-нибудь с ней про это говорила?
— Да когда же? Ведь факс пришел только сегодня. Я думала, что пока эти китайцы не примут окончательного решения, нам не стоит заранее суетиться.
— Но ведь это предложение пришло от имени фирмы?
— Да.
— Не думаю, чтобы ей у нас нравилось, — сказал Ник. — Жаловаться она не жалуется, но я уверен, ей здесь неудобно. Ну, всякие там мелочи, на которые она закрывает глаза.
— Я тоже так думаю. Возможно, она и сама хотела бы куда-нибудь переехать, а тут мы как раз дадим ей удачный повод.
— Думаешь, он ей нужен?
— Представления не имею. Она вся такая вежливая — поди угадай, что там у нее в голове.
Лежавший на стойке факс вздыбился на манер арки; Эми взяла его и разгладила.
— Что-то не слишком китайские у них фамилии, — сказала она. — Кравиц, Митчелл, Уэнделл, Йенсен.
— Корпорация «Ган-хо», — пожал плечами Ник. — Это тоже не слишком по-китайски. Чувствуется какой-то Восток, но никак не более, и вообще, какая нам разница? Будут платить, так пускай живут.
— А ты заметил? Там ведь среди них две женщины.
— Заметил, заметил, — кивнул Ник. — А как ты думаешь, Эми? Справимся мы своими силами или стоит нанять человека-другого?

Глава 11

Ник послеживал вполглаза за баром, заранее зная, что ничего необычного там не случится. Дик Худен и его подружка Джун гоняли шары; три парня, работавшие, как было ему известно, в бексхиллском гараже, стояли у дальнего конца стойки, поглошая кружку за кружкой горького; за одним из ближних к двери столов расположились пятеро мальчишек, чей возраст то ли дотягивал до законного минимума, то ли нет, но проверять ему не хотелось. Кто-то забегал ненадолго, а кто-то — в этом можно было быть уверенным — припрется под самое закрытие. Ник был единоличным властителем бара, и ему это нравилось. Эми уже легла. Через полчаса, когда и бексхиллские угомонятся, он закроет бар. А затем пришла Тереза Саймонс и заказала бурбон со льдом. Ник налил одну мерку бурбона и полез под стойку за льдом, но, когда он снова повернулся к Терезе, оказалось, что она опростала стакан, не дожидаясь льда. А он-то привык считать, что эти американцы без льда не могут.
— У вас тут слишком маленькие дозы, — сказала Тереза. — Можно повторить? — Ник хотел было взять у нее стакан, но она не отдала. — Только позвольте мне показать, как я привыкла, чтобы потом, когда я закажу бурбон, вы бы все так и делали.
Когда Ник согласился, она попросила высокий стакан с несколькими большими кусками льда, вылила туда две мерки бурбона и слегка разбавила содовой.
Ник занес цену всего этого плюс цену одной мерки бурбона в бухгалтерскую книгу, лежавшую у него под стойкой.
— Вы нашли в нашем городе то, что вам нужно? — спросил он для поддержания разговора.
— А почему вы думаете, что я что-то ищу?
— На отдыхающую вы не похожи, вот я и решил, что у вас здесь какое-то дело.
— Нечто в этом роде. А что, приезжают к вам люди на отдых?
— Не так, как раньше, но приезжают. Им нравится наш городок.
— Городок симпатичный, но как-то тут все безрадостно.
— Странно бы иначе, вам любой из местных это скажет. Вы, наверное, знаете, что случилось у нас в том году.
— Да… Потому я, собственно, сюда и приехала.
— Эми сразу сказала, что вы журналистка.
— С чего она вдруг решила? Мой интерес… я бы назвала его чисто личным.
— Вы уж меня извините, — смутился Ник; до этого момента он был абсолютно уверен, что Эми угадала правильно. — Я же никак не мог предположить. У вас пострадал здесь кто-нибудь из родственников?
— Нет, ровно ничего такого.
Тереза резко, почти невежливо отвернулась к окну. Окна в баре были до половины матовые, фары проезжающих машин казались сквозь них мутными, в радужных ореолах пятнышками, а всего остального и вообще не было видно. Тут, как на удачу, бексхиллская троица возжелала еще по кружке, и Ник пошел их обслужить. Когда он вернулся, Тереза сидела, поставив локти на стойку, и крутила в руках опустевший стакан. Она показала знаком, что хочет повторить, и Ник налил ей в свежий стакан.
— А как было с вами. Ник? Вы не против, что я буду звать вас Ником? Ведь ваши родители оказались тогда в самом пекле, верно?
— Да, и были убиты.
— А вы когда-нибудь говорите об этом?
— Редко. Да там и не о чем особенно говорить, кроме разве что очевидных фактов.
— Ведь это раньше была их гостиница, верно?
— Да.
— Так вам совсем не хочется об этом говорить?
— О чем — об этом? Они оставили мне гостиницу, и теперь я здесь. А то, что я пережил, так многие в нашем городе пережили гораздо худшее.
— Расскажите мне.
Ник надолго задумался, пытаясь внятно описать свои чувства, не имевшие прежде словесного воплощения и в нем не нуждавшиеся. В самые первые дни, когда стало ясно, что ему не вместить в себя понимание того, что сделал Джерри Гроув, он начал мыслить шаблонами. Вскоре он заметил, что все и повсюду, репортеры — по телевизору, священники — с кафедры, колумнисты — на газетных страницах, обычные люди — в обычных беседах, сыплют одними и теми же пустопорожними фразами. Он понимал, что эта навязшая на зубах жвачка упускает суть дела и в то же самое время схватывает основное. Он познал на практике, как хорошо ничего не думать, ничего не формулировать. Жизнь продолжалась своим чередом, и он плыл по течению, потому что это избавляло от необходимости что-то обдумывать, о чем-то говорить.
— Так вот, — неуверенно начал Ник, — все эти погибшие. Я не был ни с кем из них знаком, потому что давно уже жил в Лондоне, но я знал о них, слышал. Их имена были в списках, о них рассказывали. Вся эта скорбь, все эти пропавшие. Чьи-то родственники, родители, дети, женихи и невесты, пара иногородних, которых никто здесь толком не знал. Сперва я не видел ничего удивительного — ну, конечно же уцелевшие испытали потрясение. А как же еще, ведь людей же убили. Но чем больше я об этом думал, тем больше все запутывалось. Я ничего уже больше не понимал и даже не пытался понять. Я перестал об этом думать.
Тереза смотрела в сторону, крутя в руке стакан с позвякивающими кубиками льда.
— И как-то так странным образом вышло, что именно они спаслись, погибшие. Им не пришлось жить с тем, что было после. В некоторых отношениях выжить — куда хуже, чем быть убитым. Люди чувствуют себя виноватыми за то, что выжили. А потом еще все эти раненые. Многие быстро поправились, но были и такие, кто поправлялся плохо, кто никогда не поправится. И среди них эта девочка, школьница.
— Шелли Мерсер, — кивнула Тереза.
— Вы о ней знаете?
— Да, слышала. Как она сейчас?
— Она пришла в сознание и выписалась из больницы, но родители не могут обеспечить ей дома надлежащий уход. Им пришлось поместить ее в такую специальную частную больницу, в Истбурн.
Ник посетил однажды Шелли, когда она еще лежала в отделении интенсивной терапии Гастингской больницы «Конквест». Он был в составе маленькой группы горожан, которых что-то объединило и заставило к ней прийти. Не иначе как чувство вины.
Предлогом был CD-плеер с приемником, купленный для нее горожанами. Шелли копила себе на такой, а теперь горожане узнали об этом и быстренько скинулись. Они принесли плеер в больницу и подарили ей, а фотограф из «Курьера» все это снимал. От увиденного в больнице сердце Ника болезненно сжалось; Шелли, совсем еще ребенок, была сплошь обмотана бинтами, жизнь в ней поддерживалась всякими трубками и капельницами, за каждым ее движением и вздохом следила электроника. Лица ее не было толком видно. Было непонятно, в сознании она или нет, а если в сознании, то понимает ли, кто это такие пришли к ней и зачем. Они не стали вынимать плеер из коробки, положили его на тумбочку вместе с цветами и открытками и тихо, почти на цыпочках удалились.
— А вас это что, волнует? — спросил Ник, вскинув глаза на Терезу.
— Очень. А вас?
Скорость и жар ее реакции застали Ника врасплох. От ровного, бесстрастного взгляда Терезы ему становилось не по себе, хотелось поежиться. То ли свет был в баре какой-то такой, то ли еще что, но Ник все не мог разобрать, какого цвета у нее глаза, понятно только, что светлые. Прежде он не обращал на них внимания, а теперь только их и видел, все прочее отошло на дальний, очень дальний план.
Тереза поднесла стакан к губам и отпила; звяканье кубиков льда напомнило Нику бар в Сент-Луисе, где он был несколько лет назад, когда проводил отпуск в Америке. Был самый разгар лета. Жара, духота, а в баре — кондиционированная прохлада, в высоких стаканах позвякивают кубики льда. Огромная страна каждодневно поглощала огромное количество льда, тратила чертову уйму энергии для того лишь, чтобы заморозить воду, чтобы напитки лучше освежали, чтобы пить их было приятнее. Те три дня, что Тереза прожила в «Белом драконе», они по необходимости делали вдвое больше льда, чем обычно. Каждый день засовывали в морозильник две дополнительные формочки, чтобы американская постоялица не осталась ненароком без замороженной воды.
— Ну, так что? — спросила она, опуская стакан. Виски придал ее манерам бесцеремонность, почти агрессивность. — Вас это волнует?
— Да, и тоже очень. Пожалуй. Я как-то не думал об этом в такой плоскости.
— Приходите понемногу в себя?
— Начинаю приходить, так будет точнее.
— Послушайте, если вас будут спрашивать, что я здесь делаю, говорите, что я вроде как историк.
— А вы правда историк?
— Вроде как, — пожала плечами Тереза и на мгновение задумалась, глядя невидящими глазами на бексхиллцев, хохотавших над какой-то шуткой. — Я все время забываю, через что все вы здесь прошли. Вы когда-нибудь слышали о городе Кингвуд-Сити, штат Техас?
— Нет, никогда.
— А я до последнего времени не слыхала о Булвертоне. В этом мы с вами сходимся, если даже ни в чем другом.
— А что, этот Кингвуд, там тоже было вроде как у нас?
— Кингвуд-Сити. Точно то же самое.
— Стрельба? И у вас там кто-нибудь погиб?
— Энди. Мой муж. Его звали Энди Саймонс, он работал на федеральное правительство и погиб в городе Кингвуд-Сити, штат Техас. Вот почему я здесь, в Булвертоне, Восточный Сассекс, — потому что какой-то долбаный ублюдок застрелил самого дорогого для меня человека.
Тереза опустила лицо, протягивая одновременно Нику стакан с чуть подтаявшими кубиками льда. Ник понял без слов и опять налил ей двойной виски.
— Спасибо, — пробормотала Тереза.
Она снова взглянула на Ника, но теперь ее глаза не гипнотизировали, они приобрели мутноватый блеск, хорошо знакомый любому, кто когда-либо работал за стойкой и с нетерпением ждал, когда же придет час закрытия. Ник не думал, что Тереза опьянеет так быстро. Пока она аккуратно, сосредоточенно доливала стакан содовой из сифона, он записал на ее счет цену очередной выпивки.
— Так вы хотите поговорить обо всем этом? — спросил Ник.
Как ни крути, а он был бармен, человек, по роду своих занятий привыкший сочувствовать пьяным и безутешным.
— Да в обшем-то, мы уже поговорили.
Сомнительного возраста мальчишки повставали с мест, безжалостно царапая пол стульями, и всей своей буйной компанией проследовали на выход. Опустевший столик был заставлен пустыми стаканами и завален пакетиками из-под закуски. Над переполненной пепельницей столбом поднимался дым. Ник вышел из-за стойки, смел со стола грязь, залил водой дымящуюся пепельницу и перетаскал посуду в стоящую под стойкой раковину; только-только он начал ее мыть, как в баре появилась Эми.
— Хочешь, я подменю тебя? — спросила она, мельком взглянув на Терезу.
— Да нет, не надо, я же скоро закрываю.
Ник разогнул спину и повернулся к Эми; она поманила его в дальний конец бара.
— Как там миссис Саймонс, с ней все в порядке? — Голос Эми был еле слышен за музыкой, гремевшей из автомата, мальчишки оставили после себя и этот мусор.
— Миссис Саймонс выпила уйму бурбона, но ей, слава богу, не слишком далеко идти домой.
— А если она вырубится, ты отнесешь ее на руках?
— Да отстань ты от меня с этой чушью, — раздраженно отмахнулся Ник. — Я думал, ты уже легла.
— Я за сегодня не слишком устала. И мне было слышно, как ты тут все время болтаешь.
— Послушай, я же просто бармен, которому каждый клиент норовит излить свои беды.
— Так у нее они что, тоже?
— А у кого их нет?
— Как-то так получается, что, когда я стою за стойкой, она сюда не заходит, ни разу такого не было.
— Может быть, ей легче раскрывать душу перед мужчинами.
— Ну и чего же она там тебе такого нараскрывала?
— Слушай, Эми, давай отложим этот разговор, ладно?
— Она ничего не слышит.
— А зачем ей слышать? Ты ведешь себя так, что любой дурак поймет.
— Я бы и не хотела, да вот приходится.
Голос Эми звучал все громче, поэтому Ник протиснулся мимо нее и вышел из-за стойки. Подойдя к автомату, он щелкнул тумблером, укрытым на задней его панели, и музыка резко смолкла.
— Если ты закрываешь, нужно сперва поменять «гиннесовский» бочонок.
— Неохота, я лучше слазаю в подвал завтра утром.
— Ты же вроде всегда говорил, что «Гиннес» лучше ставить вечером.
— Я сделаю это утром.
Эми пожала плечами и вышла в дверь, которая вела из бара в гостиницу. Ник с ужасом думал, какую сцену она ему сегодня закатит. Он знал Эми уже многие годы, но все еще не мог до конца ее понять.
Тереза Саймонс допила очередную дозу; теперь она сидела на табуретке прямо, как по отвесу, чуть-чуть касаясь стойки ладонями.
— Я верно слышала, что вы закрываетесь? — спросила Тереза.
— Вас это не касается. Вы постоялица и можете пить здесь хоть до утра.
— Премного благодарна, мистер Сертиз, но это не в моем стиле.
— Ник, — поправил Ник.
— Ну да, мы же договорились. Не в моем стиле. Ник. Кой черт, я и бурбон-то этот не слишком люблю. Вот Энди, тот правда его любил. Я начала пить бурбон исключительно из-за него, не решалась сказать, что мне не нравится. До того я пила пиво. Вы же, небось, наслышаны, какое у нас, американцев, пиво. Вкус у него такой, что лучше не надо, вот мы и пьем его ледяным, чтобы вкуса совсем не чувствовалось. Поэтому такие, как Энди, пьют лучше бурбон. Да он и пил-то не слишком много. Говорил, что должен всегда иметь ясную голову, а то лишится значка.
— Значка? — переспросил Ник. — Так он что же, был копом?
— Вроде как.
— Вроде как коп — это вроде того, как вы вроде как историк?
Тереза тем временем встала, она держалась на ногах куда увереннее, чем можно было ожидать от женщины, выпившей так много бурбона за такое короткое время.
— Кой черт, да теперь-то чего темнить. Энди работал в Бюро, специальным агентом.
— В ФБР?
— Все-то вы понимаете.
— И был убит при исполнении служебных обязанностей?
— И опять вы угадали. В Кингвуд-Сити, штат Техас. Крошечный городок, о котором ни одна собака не слышала, даже американская собака. Даже техасская и та, наверно, не слышала, что-то вроде вашего Булвертона. Ну точно, совсем как Булвертон, если не считать того, что он совсем другой. Вы слышали такое имя — Аронвиц? Джон Лютер Аронвиц?
— Я не уверен, но кажется…
— Аронвиц жил в Кингвуд-Сити, — перебила Тереза. — Жил так тихо, что никто его там и не знал. Сидел все больше дома, с мамой. Заходил иногда в магазин. Друзей у него не было, а если и были, то никто их ни разу не видел. На его боевом счету числилось несколько мелких правонарушений. На что-то все это похоже, верно? Ездил он в старом пикапе и постоянно возил с собой пару стволов, дело для Техаса вполне обычное. Тихий, очень тихий парень, ну совсем как ваш Джерри Гроув. А в прошлом году он взбесился непонятно с чего. Взял свое оружие и начал стрелять. Убивал, убивал и убивал. Всех, кого ни попади, — мужчин, женщин, детей. В точности как Гроув. Ему было все равно, в кого стрелять, лишь бы застрелить. В конце концов он прихватил пару заложников и засел вместе с ними в каком-то долбаном торговом молле, на самой окраине города, у выезда на интерстейт-двадцать. Вот там Энди и занялся им, и там Энди погиб. Понятна картинка?
— Да.
— А вот вы, Ник, вы что-нибудь об этом слышали? Если да, то вы для вашей Англии редкое исключение.
— Слышал, — кивнул Ник. — Газеты много писали. А вот название города не запомнил. Он чаще упоминался как…
— Ну хорошо, хорошо, вы — один из немногих. Вы помните, когда это случилось?
— В прошлом году, как вы и сказали. И… ну да, тот же самый день.
— Третье июня прошлого года. День, когда умер Энди, и все из-за того, что какой-то говнюк по фамилии Аронвиц тронулся умом и схватился за винтовку.
— И ведь как раз третьего июня…
— Теперь видите? И ровно тогда же съехала крыша у Джерри Гроува. В тот же самый день, Ник, в тот же самый долбаный день. Презанятное совпадение, не правда ли?
Когда миссис Саймонс ушла, держась за стенки, к себе наверх, Ник закрыл бар, запер наружную дверь и выключил свет. В гостинице было тихо, как в склепе. Эми еще не спала, сидела в кровати и читала какой-то журнал. Ее настроение стало заметно лучше — покричала, стравила пар и успокоилась.

Глава 12

На момент смерти Энди Саймонсу было сорок два года, работал он, как и все предыдущие восемнадцать лет, в ФБР специальным агентом. Он специализировался по психологии преступников с особым упором на массовые беспорядки, множественные немотивированные убийства и серийные убийства, совершаемые с перемещением из города в город.
Энди был предан своему делу и свято верил, что методы Бюро — лучшие из лучших. В свободное время он умел и расслабиться, однако на работе его мозг был наглухо закрыт для всего, не связанного напрямую с поставленными задачами. Хотя он все еще числился оперативником, за последние годы его деятельность в значительной степени переместилась с улиц в лабораторию.
В Отделе психологии преступлений, приписанном к Фредериксбургскому управлению, он и чертова дюжина его коллег корпели над математическими моделями психоневральных карт ментальности психически неуравновешенных массовых убийц. Исходные данные поступали к ним из Национального центра криминологии, принадлежавшего самому Бюро, от полиции всех штатов США, а также из многих стран Европы, Латинской Америки и Австралазии. Они основывали свои математические модели на ими же создававшихся психопатологических профилях не только убийц, но и тех, кого убийцы убивали. Они проверяли теорию, что при убийствах, считавшихся обычно немотивированными — когда жертвам вроде бы просто не повезло оказаться в самом неподходящем месте в самое неподходящее время, — в действительности существует глубинная психоневральная связь между тем, кто убивает, и теми, кого он убивает.
Имелось сильное подозрение, что тут присутствует своего рода психологический спусковой механизм. Природа этого механизма была не слишком понятна, но на практике именно он был последней соломинкой, превращавшей заурядного неудачника, социально неприспособленного или психически неуравновешенного индивидуума, из вечного неудачника в убийцу. Все большую популярность приобретало мнение, что ни к чему вроде бы не причастная жертва в какой-то мере сама подает сигнал к началу кровавой драмы.
Что касается более обычных причинно-следственных связей, их подметили и начали изучать едва ли не за век до того. При допросах арестованных серийных убийц нередко оказывалось, что они успели уже побывать в тюрьме и что главной причиной, превратившей их по освобождении в кровожадных социопатов, стала обида на несправедливо долгий срок заключения. Однако надежность такого вывода, делавшегося из их собственных слов, была далека от абсолютной. Дело не могло обстоять настолько просто, иначе серийным убийцей становился бы по освобождении каждый заключенный, отсидевший долгий срок. Имели значение и более частные, более личные факторы — нарастающее недовольство теми или иными учреждениями, событиями или людьми, постепенный переход от мелких правонарушений ко все более серьезным, в том числе и сексуального плана, увольнение с работы и связанное с ним понижение социоэкономического статуса, переезд в другой город, домашние неурядицы и так далее.
Тут стоит описать конкретный случай, вызвавший у Энди Саймонса особый интерес и ставший, по сути, отправной точкой всех исследований Отдела.
В 1968 году в Детройте безработный Мак Штюрмер застрелил во время обеденного перерыва троих отдыхавших рабочих и еще нескольких ранил. Двумя днями раньше администрация «Форд мотор компани» уволила Штюрмера за систематические, на протяжении шести недель, опоздания и прогулы. В указанный день он обманным путем проник во время обеденного перерыва в заводскую столовую, где, как было ему известно, обедали в это время его бывшие товарищи по работе, хотя, как установило дознание, никто из тех, кого он в конечном итоге убил, не был ему знаком.
Штюрмер не был коренным детройтцем, он родился на противоположном берегу озера Эри, в Лорейне, штат Огайо, и перебрался в Анн-Арбор, Мичиган, в 1962 году или чуть позднее. После ряда все более злостных правонарушений, в том числе связанных с грубыми сексуальными домогательствами и насилием, Штюрмер переехал в Детройт и нашел там себе работу. Хотя на тот момент Штюрмер был уже хорошо известен полиции и даже успел отбыть в тюрьме штата несколько сроков заключения, он без особого труда получил место у «Форда» и первые месяцы работал вполне прилично. Он поселился в меблированных комнатах в Мелвиндейлской части города, жил там один и не общался в свободное время ни с кем из товарищей по работе. По выходным он регулярно посещал бары и питейные клубы и время от времени пользовался платными милостями тамошних официанток. Он был коллекционером огнестрельного оружия и на момент ареста имел в своем распоряжении тринадцать его единиц различного калибра и убойной силы. Самым мошным его оружием был карабин конструкции Айвера Джонсона, из которого и были убиты его жертвы, вдобавок у него имелось несколько пистолетов и револьверов, один из которых также был при нем на момент преступления.
Немаловажное обстоятельство: Штюрмер знал о своих жертвах только то, что они тоже работают на «фордовском» заводе, во всех прочих отношениях они были выбраны совершенно случайно. Он ранил семерых, трое позднее умерли от ран, а четверо остальных в конечном итоге поправились, пролежав в больнице то или иное время. Количество жертв могло бы оказаться и большим, если бы не охранники фирмы: они быстро схватили Штюрмера, обезоружили и передали полиции. На допросе он сказал, что один из рабочих постоянно шмыгал при нем носом, причем делал это намеренно, прекрасно зная, что это его раздражает. Если верить Штюрмеру, только это и толкнуло его на преступление.
Поступив на работу в Отдел, Энди Саймонс сразу же взялся за подробный ретроспективный анализ дела Штюрмера. Он выбрал это дело по той причине, что люди, к нему причастные, были еще в большинстве своем живы и он мог допросить их заново, с учетом всей имеющейся информации, а затем при помощи новейших методик использовать полученные данные для построения схемы психоневральных связей между всеми прямыми участниками инцидента.
К примеру, жена одного из убитых показала под присягой, что часто видела Штюрмера в некоем баре, где работала тогда официанткой. Эти показания не были оглашены на суде, потому что окружная прокуратура сочла их не имеющими отношения к убийствам. Не было ни малейших намеков на то, что Штюрмер знал эту женщину или хотя бы единожды обратил на нее внимание, и уж тем более — что он узнал в ней жену одного из «фордовских» рабочих, занятых в одну с ним смену. И при всем при том с позиций Отдела психологии преступлений здесь усматривалась очевидная связь между Штюрмером и одним из людей, им убитых.
От той же самой несчастной женщины прорисовывались еще две связи. Во-первых, она была знакома с хозяйкой меблированных комнат, где жил Штюрмер.
Второе и весьма примечательное: она и ее муж переехали в Детройт примерно в то же, с точностью до нескольких месяцев, время, что и Штюрмер. По традиционным следственным методикам такой обрывок информации был бы сочтен ни к чему не имеющим отношения, однако при построении психоневральных связей он оказывался очень важным. Переселение убийцы или его жертв, или как одного, так и других, было повторяющимся мотивом истории множественных немотивированных убийств.
Без всяких сомнений, преступник имел десятки связей с людьми, которые не стали потом его жертвами, а потому легко подумать, что эти маловажные связи почти ничего не добавляют к картине, создаваемой традиционными методами следствия. Однако это дело было, в терминологии Отдела, парадигматическим: за Штюрмером тащился шлейф правонарушений все возрастающей серьезности, незадолго до инцидента он переселился из города в город, он жил и работал в непосредственной близости к своим будущим жертвам, все завершилось множественным немотивированным убийством.
Последовало несколько лет работы, параллельно которой Энди Саймонс исполнял в Бюро свои обычные обязанности агента.
Отдел намеревался не больше и не меньше как создать сводную базу данных по тяжким преступлениями, совершавшимся в США, с особым упором на то, что на первый взгляд представлялось непредумышленными срывами, убийствами людей, «подвернувшихся под горячую руку», пальбой куда попало из мчащегося автомобиля или случайными встречами с серийными убийцами.
Если подлежащие структуры насилия и выявлялись, то весьма смутно и ненадежно — что сильно подрывало авторитет Отдела в глазах остального Бюро. Хотя никто из участников работ никогда не говорил, что их главная цель — предсказывать вспышки насилия, все вокруг, конечно же, были в этом уверены. Оперативники других отделений считали очень забавным позвонить в Фредериксбург с докладом, что мы вот раскрыли только что очередное дело, так не дадите ли вы нам исходные установки по следующему. Впрочем, со временем эта шутка стала приедаться и звучала все реже и реже.
Агент Саймонс, на которого взвалили помимо всех прочих дел обязанность давать серьезным, официальным посетителям Фредериксбургского управления доступные им разъяснения, описывал цель, которой служат математические модели, как «предчувствие больного места».
Отдел, говорил Саймонс, работает с географической, экономической и социологической информацией. Со временем он научится улавливать тренды, предсказывать ареалы, в которых вспышки насилия наиболее вероятны. Значительная часть этих результатов могла быть получена традиционной обработкой данных, собираемых полицией и Бюро, что тоже ставило под сомнение уникальные возможности нового психологического подхода, однако Отдел упорно стоял на том, что по мере накопления собранной информации точность прогнозов будет быстро увеличиваться.
Как не раз признавался Энди Терезе, суровая реальность состояла в том, что на построение более-менее точной картины социальных и прочих условий, способствующих нежелательным явлениям, уйдет лет десять, а то и пятнадцать, однако никакое, пусть и самое изощренное, математическое моделирование никогда не сможет учесть расхлябанность и ненадежность человеческой природы.
Сотрудники Отдела внимательно следили за тем, что происходит в мире, собирали максимум информации обо всех событиях, представлявших для них интерес, а затем строили в первом приближении психоневральные схемы, однако Соединенные Штаты уверенно держали мировое первенство по преступности, и именно отсюда поступала большая часть информации.
Вот такой-то работой — будничной, кропотливой, не дающей надежды на быстрый успех — занимался Энди Саймонс, когда на юге США, к западу от Форт-Уорта и к северу от Абилина, медленно вспухало то, что на жаргоне Отдела называлось психоневральной особенностью.

Жители этой части техасского «сковородника» традиционно занимались фермерством и скотоводством; кое-кто из них зарабатывал много, а большинство — мало. В пятидесятые годы ей прилепили ярлык НПР — Низкое Промышленное Развитие, — не обеспечив, однако, работающим там корпорациям никакого стимулирования ни на федеральном, ни на местном уровне. Еще там добывали нефть, но в количествах довольно умеренных. И вот в начале восьмидесятых туда потянулись производители компьютеров и микрочипов, привлеченные дешевой землей и низкими налогами. Затем последовал приток среднего класса, нараставший вплоть до середины десятилетия, а стремительный рост цен на нефть вознес ни шатко ни валко перебивающийся штат на вершину процветания.
С точки зрения Отдела массовое переселение было первым шагом к созданию криминогенной обстановки. К концу десятилетия, когда цены на нефть упали и во всей земельно-налоговой макроэкономике сместились акценты, процветающая компьютерная промышленность вошла в стадию ужимания и реструктурирования, отбрасывая тем самым значительную часть благополучного среднего класса вниз, на грань нищеты. Процесс вошел во вторую стадию.
Вскоре северную часть Техаса захлестнула волна преступлений, в том числе и наиболее тяжких: нападение с причинением тяжких телесных повреждений, изнасилование, вооруженное ограбление, убийство. К началу девяностых она превратилась, в терминологии Отдела, из статистически пренебрежимой в статистически острую.
Энди Саймонс и его команда все чаще навещали район Абилина, контактируя с местной полицией и региональным управлением Бюро. Стараниями Энди и он, и его команда постоянно имели новейшую информацию о численности полиции, количестве и структуре совершаемых преступлений, огнестрельном оружии, находящемся в личном владении, суровости приговоров, выносимых судами штата, и местной политике в области досрочного освобождения.
Поэтому трудно считать такой уж случайностью то, что Энди Саймонс оказался в Абилине третьего июня, в день, когда человек по имени Джон Лютер Аронвиц подогнал к церкви пикап, где лежала вся его коллекция оружия, готовая к употреблению.

Глава 13

— А вот вам. Ник, вам доводилось когда-нибудь стрелять?
Ник пытался уравновесить бутылку на стеклянном дозаторе, этой самой штуке, которой британские бармены отмеряют свои смехотворно крошечные порции. Услышав вопрос, он на мгновение замер, а затем прервал увлекательное занятие и повернулся к Терезе. Тереза опять сидела на высоком табурете, ее руки лежали на полированной деревянной стойке, пальцы сомкнулись вокруг стакана, не дотрагиваясь до него.
— Нет, — качнул головой Ник. — А почему вы спрашиваете?
— И никогда не хотелось?
— Нет.
— И сейчас не хочется?
— Вопрос чисто академический. В этой стране огнестрельное оружие запрещено.
— У нас, в США, его тоже пытались кое-где запретить. Без толку. Люди едут в соседний штат и покупают там все, что душе угодно.
— Здесь такого не сделаешь. У нас оружие запрещено по всей стране.
— Но вы же можете съездить, скажем, во Францию?
— Некоторые так и делают.
— А вам тогда кто мешает?
— Послушайте, — раздраженно начал Ник, — я абсолютно не интересуюсь оружием! Мне и в голову не придет сделать что-нибудь в этом роде.
— О'кей, о'кей, успокойтесь. Извините, что я к вам привязалась. — Тереза окинула взглядом бар, совершенно пустой, потому что время было раннее. Раннее-то раннее, но она успела уже выпить два больших бурбона. Ей осточертел этот Булвертон, и начинало — несмотря на всю проделанную работу — казаться, что она только попусту тратит здесь время. — Я же это так, для поддержания разговора.
— Понимаю. — Ник извлек из-под стойки два пустых пивных ящика. — Мне нужно сходить в подвал, кое-что принести. Так что вы уж меня извините.
Ник ушел. Тереза жалела, что не догадалась заказать еще одну порцию, ее стакан почти опустел. Она пришла сегодня в бар с одной-единственной целью: поскорее надраться до чертиков и рухнуть в постель.
А пока что, думала она, она еще достаточно трезва, чтобы соображать, как все это звучит. Ну какой, спрашивается, черт дернул ее пристать к нему с этим оружием? Она стиснула левый кулак, чуть не до крови вонзив ногти в ладонь. И ведь всегда, всю свою жизнь она нет-нет да и ляпнет что-нибудь эдакое; всю жизнь снова и снова обещает себе не распускать язык. И ведь не где-то еще, а именно здесь! Ты торчишь на винтовках, Ник? Ага, а как же, с того самого времени, как этот маньяк замочил моих родителей и всяких там кроме. Спешите на представление, Трепло Американское снова в нашем городе! От стыда и смущения к лицу Терезы прихлынула кровь; она сидела, горестно ссутулившись, и молила Бога, чтобы Ник не пришел раньше, чем она успеет взять себя в руки.
Могла бы и не беспокоиться. Кто знает по какой причине, но Ник задержался в подвале неожиданно долго, и ей более чем достало времени, чтобы оправиться от стыда и страстных самообличений.
Тереза вспомнила технику самоконтроля, к которой она иногда прибегала: составь в уме подробный и ясный перечень, приведи свои мысли в порядок.
Что она сделала в городе на настоящий момент? Отчеты о событиях в местной газете: сделано. В общенациональных газетах: частично сделано, но, когда она попыталась войти через интернет в архивы «Гардиан» и «Индепендент», они лежали. Нужно будет еще попробовать. Показания полицейских: завершено, но только почему вскоре после бойни сотрудники местной полиции стали пачками переводиться в другие города? И они это как — добровольно или по принуждению? Видеоматериал: многое уже просмотрено, еще больше подобрано, но тут заодно выяснилось, что большую часть этой хроники уже показывали по Си-эн-эн и другим американским сетям.
Свидетели. Уклончивость Элли Рипон насчет того, где можно найти Стива, объяснилась просто: он был арестован по обвинению в грабеже со взломом и находился теперь в тюрьме Льюиса в предварительном заключении. Его адвокатша сказала Терезе, что на той неделе предварительное слушание и она думает вытащить его под залог. Тереза надеялась, что тогда она сможет задать ему вопросы. Ее вторая попытка поговорить с Элли Рипон была такой же безуспешной, как и первая. Она успела поговорить с Дареном Нейсмитом, Марком Эллингом и Кейтом Уилсоном; Гроув пил в их компании непосредственно перед бойней. Маргарет Ли, кассирша автозаправки «Тексако», разговаривать отказалась, но у Терезы была видеозапись длинного интервью, взятого у этой молодой особы телевизионщиками, так что потеря невелика. Том и Дженни Мерсер, родители несчастной девочки Шелли, согласились поговорить, она встретится с ними завтра. Тереза нашла и проинтервьюировала с дюжину непосредственных свидетелей бойни, не все они слишком-то хотели говорить, однако по совокупности Тереза смогла составить довольно приличное описание того, что происходило тогда на улице. Она все еще пыталась найти Джейми Коннорса — маленького мальчика, который сидел, как в ловушке, в родительском автомобиле, застрявшем у обочины Истбурн-роуд, и наблюдал устроенную Гроувом безумную бойню на ее последних стадиях.
Местность: Тереза осмотрела все места, где разворачивалась трагедия, от приморских районов города до площадки для пикников в лесу рядом с Нинфилдом и до автозаправки «Тексако», не говоря уж об улицах самого Булвертона. Она отметила место и время каждого известного инцидента. Оставались некоторые аномалии, в частности, необъяснимый пробел в хронометраже и совершенно очевидный нахлест, но она понимала, что дальнейшее расследование должно все это утрясти.
В баре появилась Эми; она кивнула Терезе и улыбнулась, всем своим видом давая понять, что куда-то спешит и не хочет задерживаться. В тот момент, когда Эми уже готова была исчезнуть из виду, Тереза все же ее окликнула.
— Эми, не могли бы вы мне налить?
Не говоря ни слова, Эми вернулась, прошла за стойку и приготовила двойной бурбон.
— Вы будете сегодня обедать? — спросила она, ставя перед Терезой стакан.
— Я еще не решила, — сказала Тереза и тут же подумала, что некоторые любители выпить из Бюро непременно сказали бы, что она уже наполовину покончила с главным блюдом.
Эми записала на Терезин счет цену двойного бурбона и молча ушла.
Тереза недоумевала, в чем тут дело. И Эми и Ник явно ее избегали. Она все больше чувствовала себя шумной, настырной американкой, всюду суюшей свой нос, умудряющейся обидеть каждого, с кем ни заговорит. А не может ли статься, что и раньше, до отъезда в Штаты, она ощущала нечто подобное? Да нет, смешно и думать. Она же была тогда совсем ребенком, без всяких взрослых заморочек. Она едва не выпила весь бурбон залпом, но на полдороге остановилась, посмотрела на стакан и опустила его на стойку. Она уже сожалела, что начала пить так рано. Ей хотелось, чтобы в баре был кто-то еще, другие клиенты. Ей хотелось, чтобы сама она была в каком-нибудь другом месте.
Тусклыми, расплывчатыми пятнышками казались сквозь матовые половинки стекол фары проезжающих автомобилей; по верхним прозрачным половинкам стекали струи дождя, подсвеченные уличными фонарями, под потолком горела яркая, почти незатененная абажуром лампа, и, в общем, в баре было тоскливо и неуютно. Подумав, что музыка может поправить дело, Тереза опустила в музыкальный автомат монету и нажала кнопку первой попавшейся песни. Автомат молчал. Вспомнив, что Ник как-то там выключат его, закрывая бар на ночь, она заглянула в шель между задней панелью и стенкой, однако никакого выключателя не нашла.
Тишина и полное отсутствие людей угнетали Терезу, давили ей на психику. Она понимала, что выпила слишком много, и рассеянно думала, не отнести ли этот последний стакан к себе в номер, чтобы допить его перед сном. Возвращаясь после неудачного эксперимента с автоматом к себе на место, она заметно покачивалась и в конце концов сшибла один из столиков набок. Грохот упавшего столика заставил ее остановиться; она подумала и медленно, осторожно, с величайшим тщанием вернула его в прежнее положение.
Лишь только Тереза села, как стало вдруг очень светло, словно бар был сценой и где-то включили огни рампы. Она повернулась к окнам и с удивлением увидела, что в них льется яркий свет, несомненно — дневной. Объяснение могло быть только одно: в какой-то момент она отключилась и вот так вот, сидя на табурете, проспала до следующего дня и никто почему-то ее не разбудил.
Тереза уперлась ногой в пол и начала было вставать, чтобы вернуться к себе в номер, но в этот момент сзади послышалось какое-то движение, и она поняла, что кто-то вошел в бар из коридора за стойкой. Она резко обернулась и увидела седого, очень пожилого мужчину с тонким породистым лицом. Его большие, пронзительно-голубые глаза смотрели мимо нее, в сторону одного из окон. В руке у мужчины была кухонная тряпка, он положил ее на стойку и сделал шаг в сторону, продолжая озабоченно смотреть в окно.
Затем он повернулся к ведущей в коридор двери и громко крикнул кому-то невидимому:
— Майк! Ты там?
Ответа не было. Мужчина поднял откидную доску, вышел из-за стойки и торопливо направился к двери, выходящей на Истбурн-роуд; доска со стуком упала на место.
Только теперь Тереза заметила, что в баре есть кроме нее и другие клиенты. Четверо, и все мужчины. Один из них сидел за столиком с пивной кружкой у рта, а трое стояли у окон и на что-то смотрели. Музыкальный автомат пел голосом Элтона Джона.
С улицы донеслось несколько отрывистых хлопков. Пожилой мужчина, почти уже дошедший до двери, резко пригнул голову.
А потом оглянулся на стойку и крикнул:
— Майк! Там на улице кто-то стреляет.
После чего, как это ни странно, он подошел к двери, открыл ее и вышел наружу. Четверо остальных прилипли к окнам, они тянули шеи и вставали на цыпочки, что-то высматривая сквозь прозрачные половинки стекол.
Тереза не могла уже понять, явь это или бред; она стояла рядом со своей табуреткой, судорожно вцепившись в холодную гладкую стойку. Дверь за стойкой открылась, и в бар торопливо вошла пожилая, но все еще подтянутая и красивая женщина.
— Джим? — Женщина посмотрела на Терезу, ближайшую к ней. — Джим меня звал?
— А Джим это…
— Он вышел наружу! — крикнул один из стоявших у окна. — Там какой-то придурок хулиганит с автоматом!
— Джим!!!
Рывком отбросив откидную доску, женщина выбежала в зал, и в этот момент одно из стекол буквально взорвалось, хлестнув во все стороны бритвенно-острыми осколками. Все четверо клиентов бросились на пол, рядом с одним из них расползалась лужица крови. Как видно, осколки стекла поранили и женщину, она на мгновение остановилась, прижала ладони к лицу, а затем пригнулась и продолжила свой путь к наружной двери. Между ее пальцами сочилась кровь. Женщина распахнула дверь и бессильно оперлась о косяк, Тереза думала, что сейчас она упадет, но этого не случилось. Ее фигура была черным силуэтом в снопе хлынувшего с улицы света. В бар вбежала другая женщина, помладше; по дороге она чуть не сбила с ног пожилую, продолжавшую цепляться за косяк. Затем прогремела еще одна очередь, пули оторвали пожилую женщину от двери и швырнули спиной на пол.
Дневной свет померк так же внезапно, как и возник, и Тереза снова была в баре одна. Голая лампа над головой, темнота за окнами, гнетущая тишина и ни души, все по-прежнему. Сколько прошло времени? Неуловимое мгновение? секунды? минуты? Как долго все это продолжалось? Она стояла там же, где и тогда, когда с грохотом взорвалось стекло, рядом со своим табуретом, ее вытянутая рука все так же цеплялась за стойку.
Музыкальный автомат молчит, откидная доска поднята, как оставила ее, выбегая из-за стойки, седая женщина. Была ли она поднята раньше, когда за стойкой стоял Ник? Вроде бы нет, обычно она опущена.
Тереза смотрела на недопитый бурбон, отгоняя от себя подозрение, что это он всему виной. И тут же вместе с мыслями об алкоголе появились первые, почти еще незаметные признаки надвигающейся мигрени. Алкоголь был ее врагом: когда она пила, то не могла принимать таблетки. Могла, конечно же, но это было опасно.
Она снова села на табурет, чувствуя себя совершенно пьяной, чувствуя себя как тупоголовый пьяница, который напился до галлюцинаций и вот-вот наблюет на пол.
Жалкая, совсем убитая, она через силу сдержала подступавшую тошноту и так и сидела за стойкой, когда вернулся Ник. Он принес два ящика пива, один на другом, и сгрузил их на пол.
— Как вы там, миссис Саймонс, о'кей? — спросил Ник.
— Тереза, называйте меня Тереза. О'кей я или не о'кей? Да нет, пожалуй что нет. Не называйте меня миссис Саймонс.
— Вам что-нибудь подать, Тереза?
— Только не новый бурбон. Нельзя пить на пустой желудок. Видите, что потом получается. — Пытаясь описать свое состояние, она неопределенно помотала в воздухе рукой.
— Может, приготовить вам кофе?
— Нет, скоро я и так приду в себя. И виски я больше не хочу. Допью, что налито, и все.
Впрочем, ей и допивать-то не хотелось, она просто сидела и смотрела на полупустой стакан, а Ник тем временем забивал пивом полки холодильника.
В конце концов она сказала:
— Этот парень, который заходит сюда иногда и помогает вам за стойкой, кто это?
— Вы это что, про Джека?
— Джека? Это так его, что ли, звать?
— Джек Мастерс. Он приходит по субботам, а иногда еще по пятницам.
— Джек. А у вас тут работает кто-нибудь, кого звать Майком?
— Нет, — покачал головой Ник. — И вообще я тут таких не помню.
— Парень по имени Майк.
— Нет.
— А пожилая пара? Они когда-нибудь работают здесь, за стойкой? Мужчину вроде бы звать Джимом.
Ник выпрямился и снял освободившийся верхний ящик с нижнего, полного.
— Может быть, вы имеете в виду моих родителей? Раньше это была их гостиница.
— Да нет, вряд ли, я говорю про сейчас.
— Мою мать звали Микаэла, а папа называл ее при случае Майком.
— Ох господи, — вздохнула Тереза. — Майк. Она была здесь, я ее видела. Извините, пожалуйста, я совсем напилась. Больше такого со мной не будет. Я все это забуду, выкину из головы. Пойду-ка к себе наверх.
Она сделала это с большим трудом, цепляясь за перила и ударяясь о стенки. Головная боль накатила могучим валом, сил бороться с тошнотой совсем не осталось. В конце концов она добралась до туалета, нагнулась над унитазом и дала себе волю; ей удалось не наблевать на пол и почти не запачкать унитаз, однако жуткие рыгающие звуки было не скрыть, и она была уверена, что их слышит весь дом. Впрочем, у нее не осталось сил даже на то, чтобы из-за этого расстраиваться. Потом она тщательно умылась, попила воды, проглотила две таблетки мигралева и легла.

Глава 14

Кингвуд-Сити мало отличался от всех прочих городов-спутников, грибами выраставших вокруг Абилина. До пришествия компьютерной компании это был маленький фермерский городок, затерявшийся на безбрежной равнине, но в восьмидесятые годы он пережил период бурного роста. Старый центр города был бережно сохранен, городской совет периодически сдавал его в аренду телевизионным и кинокомпаниям. Здесь процветали кустарные промыслы и рестораны с натуральной пищей. Рядом располагался маленький, но быстро разраставшийся деловой центр с его банками, страховыми компаниями, гостиницами, финансовыми домами, транспортными конторами, спортивно-развлекательными комплексами и рекламными агентствами.
К северу, в сторону техасского «сковородника», тянулась узкая, пяти миль в длину полоса земли, застроенная торговыми моллами, автомобильными магазинами и центрами техобслуживания, гамбургер-барами, где можно было поесть, не вылезая из машины, супермаркетами и зеркально сверкающими зданиями тех самых промышленных комплексов, которые принесли городу процветание. Там же за последнее время появились шесть дорожек для гольфа, аэродром для личных самолетов и пристань для яхт и катеров, построенная на берегу озера Хаббард. К западу и востоку, а также к югу, в направлении федерального хайвея 20, стремительно разрасталась прямоугольная решетка пригородов для среднего класса.
Зимой Кингвуд-Сити страдал от ледяных северных ветров, но когда наступало долгое, от начала мая до конца октября, лето, он задыхался от зноя.
Третьего июня Энди встречался в Абилине со специальным агентом Деннисом Бартелем, возглавлявшим сектор местного управления Бюро. В этом не было ничего необычного, Энди проводил аналогичные совещания с руководителями секторов по всей стране, хотя за последние месяцы демографические прогнозы, полученные при компьютерном моделировании, придавали его визитам в Техас особую важность. В то самое время, когда он находился в кабинете Бартеля, пришло сообщение от городской полиции, что в баптистской церкви, расположенной на северной Рамзи-стрит, произошел инцидент со стрельбой. Вооруженный террорист захватил заложницу и отвез ее в торговый молл «Северный крест». Прежде чем полиция оцепила молл, он увеличил число своих жертв на несколько человек. В настоящее время преступник и две захваченные им заложницы надежно изолированы в подсобных помещениях молла.
ФБР привлекают далеко не по каждому преступлению, теоретически его юрисдикция распространяется на триста без малого разновидностей федеральных правонарушений, причем конкретный их перечень постоянно меняется вслед за изменением законодательства и обшей обстановки. Одной лишь стрельбы было бы недостаточно для привлечения Бюро, для этого требовались те или иные отягчающие обстоятельства: участие организованных преступных групп, торговля наркотиками, терроризм, шпионаж в пользу иностранной разведки, предельно высокая степень насилия или пересечение преступником границы между штатами.
В данном случае одна из свидетельниц узнала в преступнике Джона Лютера Аронвица, который и до того был неким образом связан с этой церковью — то ли как прихожанин, то ли как добровольный помощник. Тем временем полицейский компьютер сообщил, что за Аронвицем числится целый ряд актов насилия, совершенных им в тот период времени, когда он проживал в соседнем штате Арканзас. Три года назад он переехал в Техас, и с этого момента сообщения о его неладах с законом полностью прекратились.
Этим душным июньским вечером, когда Энди Саймонс по собственной инициативе отправился в Кингвуд-Сити, Аронвиц все еще был на свободе. Энди отправился один; его напарник Денни Шнайдер, которого не было на тот момент в территориальном управлении, обещал подъехать как можно скорее. Энди даже не позвонил Терезе — видимо, потому, что по всем признакам полиция уже сумела взять ситуацию под контроль.
Только все было несколько иначе. Служебная зона молла, где был окружен Аронвиц, состояла из ряда больших складов, связанных в задней своей части металлическим коридором, достаточно высоким и широким для проезда автопогрузчиков, которые стояли теперь, брошенные водителями, в самых разных местах по всей его длине. Эти автопогрузчики вкупе со стальными воротами, отделявшими склады друг от друга, давали Аронвицу уйму удобных мест для укрытия.
На тот момент, когда Энди прибыл к месту событий, полицейский спецназ пытался проникнуть в служебную зону, в то время как Аронвица держали в непрерывном напряжении другие полицейские, занявшие часть подсобных комнат. За время операции были ранены двое полицейских, один был убит. Погибла и одна из заложниц, ее тело лежало прямо на виду видеокамер, во множестве установленных за линией полицейского оцепления. Общее число убитых Аронвицем достигло четырнадцати, раненых еще не подсчитали.
Энди Саймонсу было суждено стать пятнадцатым и последним.
Узнав, что прибыл офицер ФБР, командир спецназовцев ввел его в ситуацию. Энди отметил, что в зданиях такого типа существует, как правило, другой путь доступа в служебную зону — из проходящих внизу вентиляционных каналов. Предложение было признано разумным, и на его осуществление была отправлена группа спецназовцев с приданными им проводниками из администрации молла. Вскоре после этого Аронвиц на мгновение появился, открыл смотровой люк на задах одного из складов, нырнул в него и исчез. Окончание операции казалось уже неизбежным, и спецназовцы двинулись вперед, чтобы тем или иным способом нейтрализовать преступника. Энди последовал за ними. Несколькими секундами спустя Аронвиц вынырнул из другого люка и открыл огонь. Спецназовцы его застрелили, но лишь после того, как пуля ударила Энди в голову. Энди умер почти мгновенно.

Глава 15

Первой мыслью Терезы было: как это они делают, что машины не отличить от настоящих? У них что, есть такие старые машины? А уж город-то! Она крутила головой, изумленно рассматривая здания. Где они их нашли, как они их построили? А кто такие все эти люди? Артисты? Так им что, за это платят?
Звук выстрела не стал для нее неожиданностью. Где-то здесь орудовал вооруженный бандит. Бандита звали Говард Анрух, ей предстояло разоружить его и задержать.
Она находилась в Кэмдене, штат Нью-Джерси, год был 1949-й, день 9 сентября, время — чуть за полдень. Ей не нужно было вживаться в чью-то там роль — это был один из тех тренировочных «Экс-экс»-сценариев, где пользователь привносит в моделируемую ситуацию свою собственную индивидуальность.
Терезу отвлекали машины, звуки уличного движения. Улица была полна больших седанов и лимузинов, по преимуществу черных и темно-серых, с массой хромированных деталей, у некоторых были даже подножки, и все они без исключения казались медленными и неуклюжими. Грузовики были с прямыми, как по линейке, обводами и очень шумные. По тротуарам текли потоки людей в мешковатой одежде и допотопных шляпах.
Да это же кино! — догадалась Тереза. Вот, значит, как они все это сделали! Привлекли одну из компаний, снабжающих Голливуд машинами старых марок. И наняли где-нибудь массовку.
Второй выстрел прозвучал заметно громче, но Терезу это не озаботило, она была новичком в подобных сценариях, и ее потрясало невероятное правдоподобие всех, вплоть до самых мельчайших, деталей. Ей хотелось выбежать на середину улицы, остановить движение, а потом поговорить с кем-нибудь, кто сидит в одной из машин. Кто вы такой? Сколько вам за это платят? Вы сдаете эту машину в конце рабочего дня или как? Можно, я с вами немного проеду? Куда вы направляетесь? А мы можем выехать из города? Что лежит за его пределами? Вы можете отвезти меня в Нью-Йорк?
Но она знала, что все происходящее с ней в этом сценарии отслеживается и записывается, а потому сдержала себя и просто пошла по улице, мимо магазинов и офисных зданий. Это напоминало первые минуты в чужой, незнакомой стране — все выглядело, звучало и пахло как-то иначе. Ни один из ее органов чувств не остался равнодушным. Она слышала звуки доисторических клаксонов, стук и лязганье плохо отлаженных моторов, дребезжание какого-то звонка, голоса бессчетного множества людей, звучавшие с явным, легко узнаваемым нью-джерсийским акцентом. Воздух насквозь пропах угольным дымом, машинным маслом и потом. Все детали были выдержаны с безупречной, скрупулезнейшей точностью. Чем дольше она здесь находилась, тем больше подмечала: женская косметика выглядела грубой и чрезмерно обильной, все люди были одеты в нечто бесформенное и неудобное, многие вывески были намалеваны прямо на стенах или прибиты к ним на манер рекламных плакатов, неон почти отсутствовал, и никаких подсвеченных логотипов, никаких знаков кредитных карточек.
Общее ощущение было не только странное, но и какое-то небезопасное, все словно пребывало на грани хаоса. О чем лишний раз напомнили новые выстрелы. Она не была единственной, чье внимание привлекла стрельба. На следующем перекрестке скопилась небольшая толпа, люди смотрели куда-то вперед. Терезе хотелось встать рядом с ними, послушать, о чем они говорят, вслушаться в произношение, разобраться, что им известно.
Вспомнив наконец, зачем она здесь, Тереза сунула руку под куртку и достала из кобуры пистолет. И пошла по улице, высматривая Говарда Анруха.
Вскоре ее обогнала машина с двумя полицейскими. Один из полицейских сидел у опущенного бокового стекла, в руках у него была винтовка, ствол винтовки высовывался наружу. Увидев Терезу, он что-то сказал, и машина резко затормозила. Тереза повернулась к полицейским, чтобы спросить их… тот, что с винтовкой, прицелился ей в грудь и убил ее с первого выстрела.

— Не вытаскивайте пистолет, пока в нем нет острой необходимости, — сказал ей Дэн Казинский, ее инструктор по Академии ФБР в Кантико. — Не стоит носиться по улице с пистолетом в руке. И уж тем более — когда в конце ее идет пальба, а на место происшествия прибывают люди, специально тренированные разряжать такие ситуации быстро и решительно. Как только вы видите копа, показывайте ему свой документ. Это его город, а не ваш. И все время думайте о своем задании, агент Саймонс.
— Да, сэр.
— И кончайте на все вокруг пялиться.
— Да, сэр.
Тереза восприняла этот разнос как могла спокойно. Она внимательно просмотрела видеофильм, сделала заметки, стала проводить на стрельбище еще больше времени. Частично повторила курс психологии преступника, экзамен по которому уже сдала. Написала реферат по вооруженному пресечению криминальной активности. И сделала новую попытку.

Да это же кино! — догадалась Тереза. Вот, значит, как они все это сделали! Привлекли одну из компаний, снабжающих Голливуд машинами старых марок. И наняли где-нибудь массовку. Это ж сколько трудов они угрохали, чтобы добиться полной аутентичности.
Второй выстрел прозвучал заметно громче. Тереза, не задерживаясь, дошла до следующего перекрестка, там уже собралась небольшая толпа, люди смотрели куда-то вперед. Она походя изумлялась мешковатым костюмам мужчин, аляповатой косметике женщин.
Тереза сунула руку под куртку, убедилась, что ничто не мешает быстро выхватить оружие, и осторожно двинулась по улице на стрельбу. Следующий выстрел позволил ей понять, где сейчас находится Говард Анрух; она перебежала улицу, лавируя между неуклюжими лимузинами и седанами, и двинулась дальше, держась для безопасности у самой стены.
На улице показалась патрульная машина. Один из полицейских сидел у опушенного бокового стекла, в руках у него была винтовка, ствол винтовки высовывался наружу. Увидев Терезу, он что-то сказал, и машина резко затормозила. Тереза торопливо достала и продемонстрировала свое удостоверение сотрудника Бюро; копы понимающе кивнули, и машина поехала дальше.
На следующем углу Тереза увидела труп, обмякший у мусорного бака. Правая рука человека, зацепившаяся за крышку бака, не давала ему упасть. Его голова завалилась на сторону, из ран на спине и шее сочилась кровь. Рядом с головой вжикнула пуля; Тереза не задумываясь упала на грязный асфальт, под укрытие бака. Стреляли откуда-то сверху, из окна. На Терезу смотрели пустые, остекленевшие глаза мертвеца. Она в ужасе отпрянула и ползком попятилась за угол. Там она достала пистолет, поставила его на боевой взвод, а затем перехватила двумя руками и вскинула перед собой.
Войдя в здание через главную дверь, она увидела, что на полу обширного зала валяются тела, много тел. Некоторые люди были еще живы, они взывали к Терезе о помощи, но она шла, не задерживаясь ни на секунду, поочередно беря на прицел все места, откуда могла исходить опасность. Да это же банк, мелькнуло где-то на краю ее сознания. Везде мрамор, огромные окна, длинные столы.
Там, на улице, уже появились полицейские; было слышно, как они кричат в мегафон, требуя, чтобы Анрух сдался. Тереза на мгновение остановилась, вспоминая, что говорится в инструкции. Она может вмешаться, попытаться задержать вооруженного преступника, действуя в одиночку либо совместно с другими сотрудниками Бюро, прибывшими на место событий. Либо может войти в контакт с полицией и оставаться в ее распоряжении до того момента, когда прибудут присланные Бюро подкрепления. Попытаемся думать логически. Не нужно забывать, что это тренировочный сценарий, а не реальная жизнь. Ну кому это нужно, чтобы она была на побегушках у городской полиции, кто бы ее сюда для этого послал? Ответ был очевиден; Тереза стремительным броском добежала до конца зала, распахнула двустворчатую, в обе стороны открывающуюся дверь и оказалась прямо перед старинным, встроенным в лестничную клетку лифтом.
Лифт не годился, и Тереза стала подниматься по лестнице, шагая через ступеньку, все так же выставив перед собой пистолет. Перед каждым поворотом она приостанавливалась, вслушивалась и заранее целилась в еще невидимого, затаившегося противника. На втором этаже была вторая точно такая же дверь; Тереза прицелилась, опасаясь, что из нее появится Анрух.
Что он тут же и сделал, причем — спиной вперед. Он пятился, низко пригнувшись, явно опасаясь возможного преследователя.
— ФБР! — рявкнула Тереза. — Ни с места!
Анрух удивленно повернулся, его руки неспешно, с завораживающей аккуратностью передернули затвор винтовки, каждое движение сопровождалось сухим механическим щелчком. Затем все так же спокойно он направил ствол на Терезу и нажал на спуск.
— Вот же черт, — пробормотала Тереза, и через мгновение пуля разорвала ей гортань.

— Это сорок девятый год, — сказал Дэн Казинский. — Тогда мы не кричали при задержании «Ни с места».
— Но я-то тренируюсь, чтобы действовать в наше время.
— Вы должны входить в роль, агент Саймонс, — сказал Казинский. — И не думайте, что все это вымысел. Говард Анрух существовал в действительности, а сценарий, в котором вы участвуете, — это подлинный эпизод из истории Бюро. Мистер Анрух прослужил всю Вторую мировую в танковых частях армии США. В сорок шестом году он уволился в запас, прихватив на память табельную винтовку, а через три года, в сорок девятом, убил из этой винтовки тринадцать ни в чем не повинных людей; произошло это в Кэмдене, штат Нью-Джерси. Он был схвачен и обезоружен агентами нашего Бюро, суд признал его невменяемым, и он провел остаток своих дней за решеткой.
— Да, сэр, — кивнула Тереза, подробно изучившая дело Анруха еще перед тем, как сделать первый заход. — Только как они умудряются выписывать все детали с такой потрясающей точностью? И машины, и на что ни глянь?
— Сам удивляюсь. Классно работают, правда? Считается, что аутентичные подробности помогают действовать в роли. В следующий раз взгляните на себя в какой-нибудь магазинной витрине, а лучше в зеркале, если попадется. Познакомитесь со своей одеждой, с тем, как уложены волосы, со всей своей внешностью. Прочувствуйте роль, вживитесь в нее. Перед вами стоит задача задержать мистера Анруха либо в одиночку, либо совместно с другими сотрудниками Бюро в зависимости от того, как вы там на месте оцените обстановку. Вы готовы попробовать еще раз?
— Медицина, — пожала плечами Тереза. — Следующий сеанс был намечен через неделю, но у меня какие-то нелады с клапаном.
Она указала на свой затылок, где белела марлевая подушечка, закрепленная полосками лейкопластыря. После последнего входа в сценарий Анруха надрез на ее шее воспалился; теперь требовалось его очистить, а попутно заменить клапан, что означало сбой графика тренировок по меньшей мере на три дня.
Тереза и сама не знала, как ей относиться к этой задержке, огорчаться или радоваться. Ей предстояло много таких тренировок, очень много, а те, что уже были, прошли не слишком успешно. Она разрывалась между желанием поскорее со всем этим покончить и осторожностью, говорившей, что спешка до добра не доведет и нужно получше подготовиться, чтобы не делать потом глупых ошибок. Энди завершил подобный курс двумя годами раньше, и он говорил, что это вообще одной левой. Может, ему-то и левой, но Тереза знала, что многим курсантам ничуть не легче, чем ей. Многим, но отнюдь не всем. Вот, скажем, Гарриет Лапи, у нее тоже было воспаление вокруг шейного клапана, но все быстро зажило, и она далеко обогнала Терезу.
На следующий день медсестра сказала Терезе, что воспаление практически прошло, и разрешила ей вернуться к тренировкам.

Да это же банк, мелькнуло на самом краю ее сознания. Везде мрамор, огромные окна, длинные столы. Там, на улице, уже появились полицейские; было слышно, как они кричат в мегафон, требуя, чтобы Анрух сдался. Тереза стремительным броском добежала до конца зала, распахнула двустворчатую, в обе стороны открывающуюся дверь и оказалась прямо перед старинным, встроенным в лестничную клетку лифтом.
Лифт не годился, и Тереза стала подниматься по лестнице, шагая через ступеньку, все так же выставив перед собой пистолет. Перед каждым поворотом она приостанавливалась, вслушивалась и заранее целилась в еще невидимого, затаившегося противника. На втором этаже была вторая точно такая же дверь; Тереза прицелилась, опасаясь, что из нее появится Анрух. Затем она заметила сквозь щель какое-то движение, шагнула к двери и ударом ноги ее распахнула. Анрух медленно пятился, в руках у него была винтовка. Он резко повернулся на звук распахнутой двери.
— Брось оружие! — приказала Тереза, но Анрух не подчинился, а аккуратно, никуда не спеша, передернул затвор; каждое движение его рук сопровождалось сухим механическим щелчком. Затем все так же спокойно он направил ствол на Терезу, и она нажала на спуск. Пуля пробила Анруху правое запястье, винтовка со стуком упала на пол. Левой, непострадавшей рукой Анрух вытащил из поясной кобуры пистолет и попытался прицелиться, но Тереза в два шага оказалась за его спиной.
— Бросить оружие и лежать лицом вниз! — крикнула она, приставив пистолет к его голове; на этот раз Говард Анрух беспрекословно подчинился.

— Гарриет? Это Тереза.
— Привет! Ну, как дела?
— Я его сделала! Я сделала Анруха!
— Правда? А вот у меня не вышло. Я сумела его ранить, но потом у меня кончились патроны. Ну а потом пришли городские полицейские, они его и повязали. Дэн Казинский поставил мне за него незачет и сказал — переходи к следующему заданию. А ты-то как сумела?
Позднее, уже под конец разговора, Тереза спросила:
— Гарриет, а ты была когда-нибудь в этом Кэмдене?
— Нет, никогда. А ты?
— А вот мне кажется, словно я была. И как они только все это делают? И дома, и машины, и все, что угодно. Ведь все совсем как настоящее!
— А ты бывала когда-нибудь в Техасе, знаешь, как жарко там летом?
— Нет.
— Так ты еще не делала Уитмена, да?
— Нет, не делала.
— Значит, он у тебя будет следующим. Вот уж где придется попотеть. И стошнить вдобавок может.

Время действия — 1 августа 1966 года, место действия — Остин, штат Техас. Бывший бойскаут, бывший морской пехотинец Чарльз Джозеф Уитмен вышел на смотровую площадку башни Техасского университета, откуда открывается вид на Гваделупа-стрит, иначе называемую Брод. В его распоряжении находится шестимиллиметровая винтовка «Ремингтон-магнум» с четырехкратным телескопическим прицелом «Леопольд». Кроме того, у него есть взятая напрокат ручная тележка и большой зеленый рюкзак. В рюкзаке, а частично — прямо на полу площадки находятся пакеты «плантаторского» арахиса, сэндвичи, банки «Спама» и фруктового коктейля, коробка изюма, две трехгалонные канистры, одна с водой, а другая с бензином, альпинистская веревка, бинокль, столовые принадлежности, пластиковая бутылка дезодоранта «Меннен», туалетная бумага, мачете, боуи-найф, топорик, «ремингтоновская» винтовка калибра 0.35, карабин калибра 0.30, револьвер «Смит-и-Вессон-магнум» калибра 0.357, девятимиллиметровый пистолет «Люгер», обрез охотничьего ружья двенадцатого калибра, пистолет «Галези-Брешиа», несколько тридцатизарядных магазинов и свыше семисот патронов в коробках и россыпью.
Предыдущей ночью Уитмен убил сперва свою мать, а затем и жену. Несколько минут назад по пути в Башню ТУ он расстрелял девушку-секретаршу и целую семью туристов. Теперь он стоял, облокотившись о парапет, и разглядывал в телескопический прицел людей, гулявших по Броду.
Тереза Саймонс, совсем сомлевшая от техасской жары и знать не знавшая ни о каких снайперах на башнях, стояла у одного из многочисленных киосков с товарами кустарных промыслов и разглядывала кожаные, ручной работы сандалии. Во влажном, хоть выжимай, воздухе мешались запахи кедровой древесины, плавящегося от жары гудрона и благовоний, палочки которых тлели в нескольких киосках. Владелец соседнего киоска крутил на полную громкость новый битловский сингл «Paperback Writer». Тереза слушала и улыбалась, песня напомнила ей о мальчике, которого она знала лет двадцать назад.
Она прошла чуть дальше и стала разглядывать товары, выставленные в другом киоске: умопомрачительно яркие постеры, кожаные рюкзачки с бахромой, вышитые муслиновые рубашки и нехитрое оборудование для выращивания конопли. Тереза стала первой жертвой Уитмена: пуля попала ей в спину, и она умерла почти мгновенно.
Остинская Башня была одним из труднейших заданий тренировочного курса; Тереза промучилась с ним несколько месяцев, но в конце концов она сделала этого ублюдка.

Глава 16

Когда подошло время ленча, Тереза спустилась в бар, чтобы заказать сэндвичи. Эми выглядела и разговаривала дружелюбнее, чем в прошлый раз, но, подав сэндвичи, тут же ушла, оставив Терезу в одиночестве. Тереза выпила стакан охлажденной минералки, чувствуя себя до отвращения добродетельной, а потом — маленькую чашечку кофе. Бар оставался нормальным, без всяких там фокусов. Мало-помалу подходили клиенты, их обслуживали Ник и Эми, то появлявшиеся, то снова уходившие по каким-то делам.
Поднявшись в свой номер, Тереза снова развернула карту Булвертона и нашла Уэлтон-роуд — это была окружная дорога, проходившая по холмам и Гребню к северу от города, фактически служа его границей с сельской местностью.
При ближайшем рассмотрении Уэлтон-роуд оказалась элементом недавно возникшей промышленной юны. Здесь преобладали огромные безликие здания, построенные из железобетона, иногда — с кирпичной облицовкой. Что же до промышленности и вообще бизнеса, Тереза увидела вывески компаний, производящих программное обеспечение, компаний, выпускающих компоненты для электроники, обеспечивающих экспресс-доставку и упаковку. Нужное Терезе здание ничем не отличалось от своих соседей; она дважды проехала мимо него, не заметив, и лишь с третьего раза обратила внимание на скромную белую табличку с надписью: «Ган-хо. Экс-экс». Окон у здания было мало, дверь только одна, зато его парковка имела вполне приличные размеры. Но Тереза так и не нашла там свободного места, а потому была вынуждена отъехать ярдов на двести и припарковаться у обочины.
Краем глаза она приметила человека, выходившего из здания, и мгновенно его узнала — это был лоточник, ругавшийся с Эми на рынке. Воспоминание об этой непонятной сцене заставило Терезу обойти машину и поднять заднюю дверцу. Используя ее как прикрытие, она стала следить за мужчиной через тонированное стекло бокового окошка. Выйдя из двери под белой табличкой, он пересек парковку и подошел к автомобилю, стоявшему неподалеку от его собственного. Он не обращал на Терезу никакого внимания, да и с какой бы, собственно, стати.
Тереза подождала, пока он уедет, не совсем понимая, зачем она пряталась. Заперев машину, она пересекла парковку, вошла в двустворчатую стеклянную дверь и оказалась в заурядного вида приемной с длинной конторкой, за которой сидела молодая женщина.
Жизнь в приемной кипела, два человека стояли в очереди к секретарше, а пятеро других, уже успевшие, видимо, с ней пообщаться, сидели на черных кожаных диванах, сама же секретарша разговаривала по телефону и одновременно свободной рукой писала что-то в блокноте. На правом конце конторки лежала стопка аккуратных пакетов, то ли недавно доставленных, то ли приготовленных для рассылки.
За диванами, чуть сбоку, была высокая стеклянная дверь, над которой красовалась надпись, один к одному похожая на намалеванные распылителем граффити, какие можно видеть на каждом углу: КИБЕРВИЛЬ БРИТАНИЯ; когда стало ясно, что ожидание будет долгим, Тереза подошла к двери и увидела сквозь стекло длинную, тускло освещенную комнату, в которой стояло не меньше дюжины персональных компьютеров. Все компьютеры были в работе, все люди, за ними сидевшие, буквально прилипли к своим экранам. Вся обстановка говорила, что это интернет-кафе: открывались и закрывались сайты, шел нескончаемый поиск информации. В дальнем конце комнаты стояло несколько игровых автоматов, ни один из них не был в работе. За компьютерами сидела сплошная молодежь, почти дети.
Тереза вернулась к конторке и стала ждать своей очереди. В конце концов молодая женщина, обозначенная на бейджике как «Пола Уилсон, отд. обслуживания клиентов», освободилась.
— Чем могу быть полезна? — спросила она.
— Я бы хотела воспользоваться вашим «Экс-экс»-оборудованием.
— Да, у нас есть и такое оборудование, и весь необходимый персонал. Вы к нам записаны?
— Нет. А это что, обязательно?
— Да, если только вы не состоите в каком-нибудь из ассоциированных клубов.
— Я работала с «Экс-экс» в Штатах, — сказала Тереза. — Только не на коммерческом оборудовании. Это было… ну, скажем, тренировочное оборудование.
— Вам нужно только заполнить анкету, — сказала Пола Уилсон, кладя перед ней бланк, — и мы вас сразу примем. Вы хотели начать прямо сегодня?
— Да, если возможно.
— Обычно у нас все заполнено по предварительному, но как раз сегодня есть свободные окна. И вообще, в будни чуть полегче, чем в выходные. Вот тут, — секретарша указала пальцем на строчки в бланке, — вы занесете все свои данные, нужно только, чтобы вы предъявили какой-нибудь документ, ну а потом, когда мы вас примем, нужно будет внести вступительный взнос. Мы принимаем все основные кредитные карточки.
— Ну хорошо, я все это заполню, а потом вернуть вам?
— Да. Чем могу быть полезна?
Последний вопрос относился к двоим мужчинам, стоявшим следом за Терезой, они подошли за время разговора. Перед кожаными диванами стояли стеклянные, почти невидимые столы. Тереза выбрала себе место за одним из них и положила бланк перед собой. По верхнему его краю шла шапка: «Корпорация «Ган-хо» — «Экс-экс» и доступ в интернет».
Дома, в США, Терезе доводилось заполнять такие анкеты, рядом с которыми эта выглядела чистым пустяком, в ней не было ничего, кроме простейших вопросов о персональных данных, семейном и финансовом положении и роде занятий. Над вопросом о работе Тереза задумалась, не совсем уверенная, что ей лучше написать. Бюро не давало на этот счет никаких прямых указаний; дома, у себя, и она, и другие агенты определяли свое место работы в туманных выражениях типа «Федеральное правительство» или «Министерство юстиции», а должность — как «гражданский служащий» или «сотрудник федерального органа». Так ничего и не придумав, Тереза оставила пока эту строчку пустой и перевернула страницу.
Здесь был список предполагаемых вариантов того, что она намерена делать на оборудовании фирмы, от электронной почты и доступа в интернет до использования «Экс-экс»-сценариев (как обычных, так и специальных, с длинным перечнем последних) и тренировочных модулей. Тереза изучила перечень, отмечая для себя, чем бы можно было воспользоваться.
Она остановилась на двух вариантах: обычные сценарии без конкретизации и тренировочный модуль «Стрелковая подготовка: револьвер и пистолет». Насчет этого модуля было примечание, что он предоставляется только по предъявлении лицензии, а также характеристики от полиции или работодателя.
Хотя ни лицензии, ни характеристик у Терезы, естественно, не было, она отметила этот модуль, а затем вернулась к первой странице. На вопрос о месте работы она ответила: «Министерство юстиции США, ФБР», о своей должности написала «Федеральный агент», а в графе рабочий стаж — «16».
Постояв еще раз в очереди, Тереза отдала заполненную анкету Поле Уилсон.
— Спасибо, — сказала секретарша, бегло просмотрев, что она написала. — А можно мне взглянуть на какой-нибудь ваш документ, миссис Саймонс, и на вашу кредитную карточку?
Тереза передала ей карточку «Виза» Балтиморского отделения Первого Национального банка и удостоверение сотрудника ФБР. Секретарша провела по карточке электронным сканером и в ожидании, что скажет компьютер, раскрыла удостоверение. Молча вернув Терезе удостоверение и карточку, она несколько секунд постучала по клавиатуре.
В конце концов она сказала:
— К сожалению, я не вправе самостоятельно давать разрешение на стрелковую практику. Вы не могли бы подождать несколько минут, чтобы с вами мог поговорить наш дежурный менеджер?
— Конечно же, я подожду. Вы говорили, что на сегодня есть свободные окна. Нельзя ли мне записаться на одно из них прямо сейчас — в расчете, конечно же, на то, что разрешение будет.
Брови Полы Уилсон удивленно приподнялись, она снова постучала по клавиатуре и через секунду сказала:
— Софтвер стрелковой практики освободится в полчетвертого, примерно через час. Другое окно будет в пять. А может, вы предпочтете что-нибудь из обычных сценариев?
— Я запишусь на три тридцать на стрелковую практику, — ответила не задумываясь Тереза.
Ее все еще пугали сюжетные сценарии, сокрушительный шквал ощущений, смещение реальности. Что же касается тренировочных стрельбищ «Экс-экс», они были ей хорошо известны. Бюро регулярно на них посылало. И все же она поинтересовалась:
— А как насчет других сценариев?
— На сегодня все занято, а вот на завтра пара свободных часов найдется.
Все эти расписания и задержки стали для Терезы полной неожиданностью, ведь в Академии все делалось по первому твоему требованию.
— А у вас всегда такой наплыв клиентов? — спросила она.
— Почти всегда. За последнее время популярность «Экс-экс» значительно выросла, даже по сравнению с прошлым годом. А в центрах побольше обстановка еще напряженнее. Вот, к примеру, в нашем Мейдстонском центре очередь на членство растянулась уже на четыре месяца, а в Лондоне и других больших городах ждать приходится чуть ли не год. Теперь уже подумывают о том, чтобы вообще не принимать новых членов. Мы работаем на пределе пропускной способности.
— Я и не думала, что «Экс-экс» так разросся.
— Жутко разросся. — Секретарша взглянула на свой экран. — Так как же решим? Ориентировочно записать вас на полчетвертого?
— Да, спасибо. А дальше я буду записываться заранее.
Встроенный в конторку принтер негромко затарахтел, и из него толчками поползла широкая бумажная лента. Когда принтер затих, Пола Уилсон оторвала кусок ленты и дала его Терезе на подпись; это была квитанция об оплате.
— Вам бы, наверное, стоило ознакомиться с нашим прейскурантом, — сказала секретарша, кладя перед Терезой роскошно напечатанную брошюру. — Ну а свидетельство о членстве мы выдадим вам чуть позднее.
— Похоже, вы совершенно не сомневаетесь, что меня примут, — заметила Тереза.
— Не думаю, чтобы с этим возникли какие-нибудь проблемы, — улыбнулась Пола Уилсон. — Мы же никогда не видели живого агента ФБР.

Глава 17

— Простите, пожалуйста, могу я побеседовать с миссис Эми Колвин?
Голос был явно американский, голос напористого мужика, через силу пытающегося быть вежливым.
— Это она, — сказала Эми и тут же поправилась: — Слушаю.
— Миссис Колвин, я звоню уведомить вас, что наш заезд в вашу гостиницу состоится сегодня вечером.
— Извините, а с кем я говорю?
— Это Кен Митчелл из корпорации «Ган-хо». Ведь наше тайваньское главное управление зарезервировало для нас некоторое количество номеров? — Интонации фразы были как при вопросе, однако это было утверждение, и ничто иное. — Это гостиница «Белый дракон»?
— Да, сэр. Мы ждем вас сегодня к вечеру.
— О'кей. Мы только что приземлились в лондонском аэропорту Хитроу, я ознакомился по нашим файлам с копией предварительного заказа и теперь хочу вам напомнить, что при бронировании мест в маленьких, вроде вашей, гостиницах наша компания ставит непременным условием, чтобы мы были единственными поселенцами. Я не вижу в вашем письме подтверждения вашего согласия на это условие, хотя вас должны были уведомить, когда делался предварительный заказ.
— Единственные постояльцы? — поразилась Эми.
— Да, насколько я понимаю, это должны были согласовать. Мы предпочитаем жить одни, без посторонних.
— Я сама, лично, получала этот заказ и подтверждала, что он принят. Я не помню там ничего подобного. Но все наши номера обеспечивают полную приватность…
— Я что, неясно говорю? Вы меня не понимаете? Никаких других постояльцев. Вам это понятно?
— Да, мистер Митчелл.
— О'кей. Мы скоро к вам приедем.
— А вы сумеете найти нашу гостиницу, сэр? А то я могу послать кого-нибудь, чтобы встретил вас на вокзале…
— Мы никогда и нигде не пользуемся поездами, — сказал тайваньский мистер Кен Митчелл и положил трубку.

Пару минут спустя Эми заглянула в бар. Ник сидел там в полном одиночестве. На его коленях, верхним краем на стойке, лежала газета.
— Ты видел сегодня миссис Саймонс? — спросила его Эми.
— Нет, — пробурчал Ник, не отрывая глаз от газеты. — Умотала, наверное, куда-нибудь. А что, в номере ее нет?
— Мне только что звонили эти тайваньские американцы. Говорят, им, видите ли, хочется, чтобы, когда они будут у нас жить, никого, кроме них, здесь больше не было.
— Да-а, накладочка. — Ник отложил газету и отпил из стоявшего рядом с его локтем стакана. — И ведь ничего мы не можем тут сделать.
— Не нравится мне все это, — вздохнула Эми. — По тому, как он говорил, это их обязательное условие.
— Может, они найдут себе место в какой-нибудь другой гостинице.
— Ты это что, серьезно? Да ты хоть понимаешь, сколько денег можем мы на них сделать?
— Ну а тогда, может быть, миссис Саймонс согласится куда-нибудь переехать? Ты же говорила, что ей здесь не очень нравится.
— Нет, — качнула головой Эми. — Я ее специально потом спрашивала. Она говорит, что жалоб у нее нет никаких и никуда она от нас не хочет.
— Ну и зачем ты тогда меня спрашиваешь?
— Это же твоя гостиница, твоя. Ник! Эти с Тайваня решили для себя, что они будут жить здесь одни. Что говорит об этом закон? Могут они настоять, чтобы мы выкинули на улицу нашу гостью?
— Единственный, кто может это сделать, это я, а я этого делать не буду.
Эми видела, что Ник то и дело поглядывает на недочитанную газету, и это все больше ее бесило; она молча повернулась и ушла в их крошечную контору.
Она сидела за столом, рассеянно глядя на груды беспорядочно наваленных бумаг, и вдруг заметила счета, пришедшие за последнюю неделю. Ник, конечно же, ими не занимался, а просто бросил на стол. Она сложила счета в пачку, бегло их просмотрела, а затем, после длительных поисков, выудила из бумажного бардака последний банковский отчет. Потом включила компьютер, подождала, пока он прогреется, и вывела на экран файл с перечнем выписанных ими чеков. Она сравнила этот перечень с банковским отчетом, заметила некоторые различия и вскоре, не без удовольствия, с головой ушла в привычную бухгалтерскую тягомотину.
— Я схожу приму душ, — сказал с порога Ник и кинул на стол газету. Она приземлилась среди только что разобранных бумаг, наново их перепутав.
— А в баре кто есть? — спросила Эми, когда Ник повернулся уходить.
— Пока что нет.
Эми проводила его негодующим взглядом и вновь ощутила гостиницу капканом, в который она ненароком попала. Она все еще не разобралась толком в своих чувствах к Нику и даже в том, почему она вдруг к нему вернулась. Работа по гостинице была для нее не более чем удобным предлогом раз за разом откладывать ответ на главнейший вопрос: как жить дальше?
Не проходило и дня, чтобы она не помыслила, до чего же это было бы просто — встать и уйти. Но тут неизбежно вставал другой вопрос: ну хорошо, уйти, а куда? Ей не было места ни в Булвертоне, ни в Истбурне, ни в любом другом из прибрежных городков. Она прошла все это в молодости и не могла не понимать, что это было очень, очень давно. С того времени все изменилось. Джейс умер, все ее прежние подружки повыходили замуж либо разъехались кто куда. Да и не было бы от них никакого толку, ее неудовлетворенность имела внутреннюю природу. Чтобы изменить свою жизнь к лучшему, ей нужно начать с чистого листа, оставить и Булвертон, и вообще Сассекс. Тут сразу же приходил на ум Лондон, но он почему-то ее не привлекал. Уехать куда-нибудь за границу? Вот если бы ей хватило смелости воспользоваться приглашением Гвинет, попытать счастья в Сиднее…
Но и там, и везде, куда бы она ни уехала, в конце пути ее ждет какой-нибудь Ник Сертиз. Ничего-то ей не хотелось. В жизни оставалось одно: занесенный в компьютер перечень чеков, которые она сумела наконец согласовать с банковским отчетом. Они увязли куда глубже, чем можно было предположить. Превышение кредита было огромным, а доходы неуклонно падали. Вся надежда была на гостиницу, доход от нее был крайне неустойчив, но даже при одном постояльце вроде Терезы Саймонс «Белый дракон» мог приносить прибыль.
А что Ник, он-то почему не понимает таких простых вещей? Или понимает, но только все это ему по фигу? Она вспомнила кислую мину, с которой он ушел наверх, и тут же услышала, как застучали водопроводные трубы, — он наполнял ванну, и этот стук был новым напоминанием, что жизнь и в прошлом не задалась, и в будущем не сулит ничего хорошего. Ну с какой такой, спрашивается, радости она к нему вернулась? К тому времени, как она осознала, что именно происходит, все уже произошло. Нет смысла дуть на остывшие угли. В детстве от матери она часто слышала эту поговорку, но не понимала ее смысла, а ведь смысл был. И тут же ей вспомнилось, сколько раз ее родители ссорились и расходились, а потом шумно дули на остывшие угли, пытаясь ввести жизнь в нормальную колею. А теперь вот Ник. Даже в зеленой молодости их отношения складывались не слишком удачно. Так на что же можно надеяться теперь? Ни на что, и последние месяцы прекрасно это продемонстрировали. И все равно она попалась в ловушку прошлого. И все это будет продолжаться.
Услышав, как хлопнула дверь, Эми откатилась на кресле с колесиками от стола к двери и выглянула в коридор, чуть не вывихнув шею. Это была Тереза. Она подходила к лестнице, с трудом волоча неподъемную сумку.
— Миссис Саймонс! Тереза!
Американка остановилась, оглянулась и пошла назад. Вид у нее был усталый, но довольный.
— Привет! — сказала она, подходя к Эми.
— Я только хотела спросить, будете ли вы сегодня ужинать в гостинице?
— Я как-то еще не знаю. А в общем, почему бы и нет. А что вы думали предложить на ужин?
— Все, что вам будет угодно. — Эми достала из стола меню и протянула Терезе. — Почти все это есть у нас в холодильнике, но если хотите что-нибудь другое или что-нибудь свежее, я еще успею сходить и купить.
По тому, насколько быстро и невнимательно Тереза просмотрела меню, было понятно, что мысли ее не здесь.
— Не знаю. Придумаю что-нибудь попозже, — сказала она, возвращая карточку Эми. — Я и проголодаться-то еще не успела.
А Эми уже жалела, что начала этот разговор. В действительности она собиралась спросить Терезу, спросить по возможности мягче, как она насчет того, чтобы перебраться в другую гостиницу, но в последний момент не нашла подходящих слов. Или даже не захотела их искать.
А еще она жалела, что этим не занялся сам Ник. И думала, скоро ли приедут эти тайваньцы с американскими именами и акцентом. И прикидывала, где бы ей достать закон о гостиничном деле. Может ли постоялец или группа постояльцев законно требовать, чтобы кроме них в гостинице никто не жил? Вполне возможно, что кинозвезды и всякие там большие политики так иногда и делают, но у них, надо думать, это организовано как-нибудь получше, поделикатнее. Да и вообще, кинозвезды останавливаются в шикарных гостиницах, не в таких, как «Белый дракон». А может, все это делается через деньги: люди, желающие одиночества, оплачивают все номера отеля, а используют только те, которые им нужны. Но только что им делать, если часть номеров уже занята?
— Я схожу к себе наверх и поработаю, — сказала Тереза. — А потом, попозже, спущусь в бар что-нибудь выпить.
— Хорошо. Мне кажется. Ник хотел с вами о чем-то поговорить.
— А вы не знаете о чем? — заинтересовалась Тереза. Эми молча покачала головой, она совсем уже привыкла считать, что это не ее проблема, а Ника. — О'кей, скоро увидимся.
Она подняла с пола тяжелую сумку, повернулась и исчезла с поля зрения Эми, через несколько секунд с лестницы донеслись ее шаги.

Эми достала папку предварительных заказов и нашла в ней тоненькую пачку своей переписки по факсу с тайваньским мистером А. Ли. Она внимательнейшим образом перечитала все приходившие факсы. Если оставить за скобками все цветистые изъявления уважения, тайбэйская корпорация «Ган-хо» заказывала отдельные номера с двуспальными кроватями для четырех совершеннолетних постояльцев, двух мужчин и двух женщин, с фамилиями Кравиц, Митчелл, Уэнделл и Йенсен. Все расходы гостей должны относиться на счет корпорации, в конце каждой недели один из четверых поименованных гостей будет проверять и подписывать счет, который должен быть отправлен по факсу в тайбэйский офис мистера Ли. Сразу после этого в Булвертонское отделение банка Мидленд будет переведена соответствующая сумма, каковая будет выплачена хозяевам гостиницы по первому их требованию. Предварительный заказ распространяется первоначально на две недели, однако с возможностью неограниченного продления. По всем неясным вопросам обращаться к мистеру Ли.
И ни слова, ни полслова о том, что в их распоряжении должна быть вся гостиница.
Она взглянула на часы и мысленно прикинула, сколько ехать от Хитроу до Булвертона. Получалось, что они могут появиться через час, а уж к вечеру так точно. Нужно что-то делать, и поскорее.
Она поднялась наверх. Ник лежал на кровати совсем голый и курил.
— Посреди дня в бар никто не заглядывает, — объяснил он. — Может, и ты полежишь?
Ее первым желанием было повернуться и уйти. Все эти дела с Ником ей нравились, как и раньше, но последнее время он только и знал, что валяться в постели, и это было просто возмутительно. И все же она сдержалась.
— Я хочу разобраться с одной вещью, и прямо сейчас, — сказала она. — Это точно, что ты тогда говорил? Что ты единственный, кто может вынудить постояльца съехать из гостиницы?
— А что это тебя так беспокоит?
— Я же, кажется, все уже объяснила.
— Да выкинь ты это из головы.
Эми присела на край кровати и почти помимо собственной воли положила руку ему на грудь. Ее пальцы ощутили чистую, гладкую, теплую кожу.
— Я не хочу, чтобы мы теряли такие деньги, — сказала она. — Эти постояльцы сбросят с наших плеч массу проблем. С твоих, собственно, плеч, но я уже себя не отделяю.
— Оставь это мне. Я привез еще одну двойную кровать, и этого им вполне хватит. А когда они приедут?
— С минуты на минуту. Они звонили из Хитроу уже час с лишним назад и сказали, что едут.
— Это всегда получается дольше, чем думаешь, — сказал Ник, поворачиваясь к ней. — Ты бы лучше разделась.
— Нет, мне нужно быть внизу, а то приедут, а там никого.
Не говоря больше ни слова, Ник начал расстегивать ее платье, настолько торопливо, что ничего не получалось, и Эми разделась сама.
Потом, когда они уже просто лежали, прижавшись друг к другу, со двора донесся рев мошного двигателя. Тяжелая, по всей видимости, машина парковалась прямо под их окном; водитель то и дело переключал передачу, маневрируя в тесном пространстве.
— Это они, — сказала Эми. — Это американцы, я точно знаю.
Она скинула ноги с кровати, и Ник тут же отвернулся к стенке, изображая крайнее неудовольствие; в действительности Эми прекрасно знала, что, когда они занимались любовью в дневное время, он, как правило, быстро от нее отстранялся и либо засыпал, либо брал газету и начинал читать.
Как была голая, она подбежала к окну, присела и выглянула во двор. Водитель длинного темно-зеленого фургона пытался, но все никак не мог втиснуть его рядом с машиной Терезы Саймонс. На крыше фургона виднелась складная тарелка спутниковой связи, уложенная в специальную выемку. Позади этой выемки было крупно написано число «14», светло-зеленое на темно-зеленом. Эми слегка удивилась, зачем владельцы фургона написали идентификационный номер на крыше, где ни одна собака его не увидит. Левая передняя дверь открылась, и на бетон спрыгнула молодая женщина с темно-русыми волосами; она прошла назад и начала руководить водителем, так еще и не сумевшим припарковать машину. Словно что-то почувствовав, она оглянулась на окно Эми, и их глаза на мгновение встретились. Понимая, что ничего, кроме ее головы, с парковки не видно, Эми все же отскочила от окна и стала торопливо подбирать свою одежду с пола.
— Приехали! — бросила она Нику, а затем накинула лифчик чашечками назад, застегнула его под грудями, развернула в нормальное положение и влезла руками в лямки. Трусы, как и лифчик, она нашла сразу, а вот платье куда-то запропастилось. Тем временем Ник перекатился на бок и то ли читал, то ли притворялся, что читает вчерашнюю газету.
— Ты, Ник, не вставай, — сказала Эми. — Я и сама там управлюсь.
— Ты у нас шустрая, — ухмыльнулся Ник, роняя газету на пол, а затем подошел к окну, глянул, что делается на парковке, и тоже начал одеваться.
— Если хочешь, я сам займусь сегодня ужином, — предложил он, целуя Эми, одевшуюся чуть раньше его. — И за стойкой постою.
— Тебе это не обязательно.
— А может, и обязательно, слишком уж много я отлыниваю.
— Что это вдруг с тобой? Новости какие-нибудь веселые?
— Нет, ничего такого… но я все равно приготовлю ужин. Мне так хочется.
Эми ответила на поцелуй, а затем оттолкнула его, неохотно и ласково.
— Они наверняка захотят зарегистрироваться по всем правилам.

К тому времени, как появились американцы, Эми уже стояла за конторкой, делая вид, что очень занята какими-то бумагами. Она не оглянулась на звук открываемой двери, но все же увидела краем глаза, что вошли двое.
— Добрый вечер, мэм, — произнес вежливый американский голос.
Эми вскинула глаза. Мужчине было лет тридцать с чем-нибудь, с ним была та самая женщина, которая помогала водителю парковаться.
— Добрый вечер, — сказала Эми.
— Мы бы хотели зарегистрироваться, если вы не против? — И опять восходящая, как при вопросе, интонация.
— Заполните, пожалуйста, эти бланки, — сказала Эми, кладя на конторку стопку регистрационных карт. — И могу я взглянуть на ваши паспорта?
— Да, конечно.
Процедура регистрации прошла без сучка без задоринки, тем временем подошли еще двое и тоже стали заполнять бумаги.
— У вас был заказ на четыре одноместных номера с двуспальными кроватями?
— Да, совершенно верно.
— О'кей, но только гостиница у нас маленькая, и потому мы будем вынуждены вас разделить. У вас будут два соседних номера на первом этаже и два на втором. Насколько я знаю, по-вашему это второй этаж и третий. И в любом случае все номера очень близко друг к другу, нужно только подняться или спуститься по лестнице.
Согласные кивки. Эми выложила на конторку заранее заготовленные магнитные ключи. Ей было любопытно, как американцы поделят между собой номера, поселятся ли женщины в двух соседних? Те, что наверху, под скатом крыши, были поменьше, но зато из них был виден кусочек моря.
— Вроде бы все в порядке, — подытожил, оглянувшись на своих компаньонов, первый, чье имя было, как знала теперь Эми, Деннис Кравиц.
Те снова закивали. Одна из женщин — Эйси Йенсен, согласно регистрационной карте, — сняла со стенда несколько туристских проспектов и теперь с интересом их просматривала.
— Послушайте, — сказал Кравиц, — у нас там фургон с очень дорогим оборудованием. Я заметил, что ворота вашей парковки не запираются. Нельзя ли как-нибудь обезопасить ее на ночь?
— У нас там стоит охранная система, связанная с осветительными прожекторами. Если хотите, мы заблокируем вашу машину барьером, чтобы уж точно никто ее не угнал.
Деннис Кравиц озабоченно нахмурился.
— Мы заботимся не о фургоне, — начал он терпеливым голосом, — а об оборудовании, которое в нем. Если ваш двор не запирается, как можем мы быть уверены, что никто туда не залезет?
— Я абсолютно уверена, что ничего такого не произойдет, — сказала Эми. — У нас в Булвертоне преступлений почти не бывает.
— Мы слышали иначе, — безразлично заметила Эйси Йенсен, разглядывавшая картинки в проспекте Бодиамского замка.
— Но это же совсем другое дело, — возмутилась Эми.
— Другое так другое, — пожала плечами Йенсен, явно теряя интерес к разговору.
Она подошла к своим, стоявшим тесной кучкой, и что-то им негромко сказала, после чего они без единого больше слова разобрали ключи и разошлись по своим номерам. Если бы американцы попросили, Эми была готова отрядить Ника, чтобы помог им отнести багаж, однако они, похоже, не нуждались ни в чьей помощи.
Какое-то время четверо американцев таскались через холл туда-сюда, извлекая из фургона сумки и свертки и разнося их по номерам, но в конце концов они унялись, и в гостинице опять стало тихо.
А затем спустился сверху Ник. Он заглянул в контору, перелистнул лежавшие на столе бумаги и прошел на кухню выполнять свое обещание. Эми не торопилась уходить из холла — сидела и слушала голоса гостиницы: шаги многих ног по древним половицам, течение воды по почти таким же древним трубам, суету Ника на кухне. За все время, как разъехались журналисты, в гостинице ни разу не было больше двух постояльцев. А теперь сразу пятеро. Может быть, жизнь уже входит в нормальное русло.
А через полчаса вернулась из города Тереза Саймонс; она приветливо улыбнулась Эми, так и сидевшей в холле, и прошла к себе наверх.

Глава 18

Тереза вернулась в Булвертонский центр «Экс-экс» уже на следующее утро. Вчера, после опасливого выхода на виртуальное стрельбище, она решилась все-таки заказать два часа сценарного времени.
И все же она боялась так вот сразу, с разбегу, нырнуть в неизвестность виртуальных миров, а потому попросила техника, проводившего ее в каморку, помочь ей.
— Вы у нас новый юзер? — спросил техник, совсем еще молодой парень. На его бейдже было написано: «Ангус Джексон, связь с клиентами».
— Я работала с «Экс-экс» у нас дома, в Штатах, — объяснила Тереза. — Сценарии пресечения и задержания.
— Терминальные или нетерминальные?
— И такие, и такие.
Решив, что нет никакого смысла темнить о своей работе, Тереза описала в общих чертах сценарии, которыми она пользовалась.
— Ясно, — кивнул Ангус Джексон. — У нас таких сколько угодно. Насколько я понимаю, вы умеете выходить из сценария?
— Да. У нас в Бюро используют LIVER.
— Я такого не знаю.
Выслушав Терезино объяснение, Ангус Джексон понимающе кивнул; они применяли другую мнемонику, но эффект был тот же самый. Затем он на несколько минут вышел и вернулся с запечатанным пузырьком наночипов.
— Смотрите, что я вам введу, — начал он объяснять. — Мы подбираем для новых юзеров обзорные комплекты, так вот, здесь у меня случайная выборка из сценариев, наиболее часто используемых правоохранительными органами. Вполне возможно, что некоторые из них вам знакомы. Это прекрасная выборка, она сделана по библиотеке, включающей свыше девятисот различных ситуаций. У вас заказано два часа, и можете просматривать сценарий за сценарием, пока не кончится время, либо выйти, если решите, что с вас достаточно.
— А они терминальные или нет? — осторожно спросила Тереза.
— Тут все сплошь нетерминальные. Вас это устраивает?
— Да, так будет лучше.

Тереза блуждала по знакомому ей миру беспричинного насилия, разрешая задачу за задачей, применяя самое разнообразное оружие, достававшееся ей милостью авторов софта.
Бразилия, Сан-Паулу, 1995 год, драка на ножах в сальса-клубе; темнота в клубе делала задачу довольно заковыристой, но один точный выстрел, перебивший запястье, — и все утихомирились. LIVER. Австралия, Сидней, 1989 год, юный наркоман схватился за пистолет и начал стрелять; примитивнейшая задача из класса «обезвредить и задержать», однако на практике для ее разрешения потребовались большие, на пределе Терезиных возможностей, физические усилия. LIVER. Канзас-Сити, штат Миссури, 1967 год. Не успев еще толком отдышаться после предыдушего сценария, Тереза оказалась участницей осады Маклохлина, знакомой ей по тренировкам Бюро. Отставной полицейский Джо Маклохлин забаррикадировался в доме своей бывшей жены и стрелял в любого, кто пытался приблизиться. Торопясь поскорее покончить с этим делом, Тереза подобралась к дому сбоку, проникла внутрь, взломав окно полуподвального этажа, и застрелила прибежавшего на шум Маклохлина. Будь это тренировка в Бюро, Дэн Казинский заставил бы ее повторить и сделать все как надо (Маклохлина нужно было только арестовать, не убивая), но сейчас она торопилась поскорее перейти к другим, незнакомым сценариям. LIVER.
Следующий сценарий был заметно сложнее. Сан-Диего, штат Калифорния, 1950 год. Уильям Кук преследуется полицией; перед этим он убил в штате Миссури семью из пяти человек, еще одного человека захватил заложником и поехал вместе с ним в Сан-Диего на машине, похищенной у убитой семьи.
Тереза вошла в «Экс-экс»-сценарий на той стадии, когда украденный Куком «понтиак» был замечен на 8-м шоссе; перехват на шоссе был чреват опасными осложнениями, а потому полиция и федеральные агенты решили пропустить Кука на окраины Сан-Диего и либо остановить его там, либо арестовать, когда он будет выходить из машины. Его передвижение непрерывно отслеживалось полицейскими машинами без специальных номеров и сигнальных устройств. В этом сценарии буквально захватывало дух от скрупулезной проработки заднего плана, от аутентичности всех деталей. Тереза успела уже заметить, что этим особо отличаются старые происшествия. Так уж устроена память, объяснил на одном из занятий Дэн Казинский. Травматические переживания лучше откладываются в долгосрочную память, чем в краткосрочную. Тереза и другие курсанты не раз обращали внимание, что «Экс-экс»-сценарии сравнительно недавних событий бывают зачастую смутными и нечеткими; можно было подумать, что некоторые эпизоды ментально блокировались теми, кто их вспоминал.
Жара стояла невыносимая, дувший с моря ветер гнул и раскачивал пальмы, вздымал на перекрестках тучи пыли, пузырями раздувал магазинные тенты, опасно раскачивал подвесные дорожные знаки. И ни облачка, только тучи мелкого, скрипящего на зубах песка, приносимого с пляжей раскаленным ветром. Ветер прижимал одежду к телу, трепал и спутывал волосы. Огромные, сверкающие, с плавными обводами машины лениво катились по улицам. В блеклом, словно выгоревшем небе разворачивался на посадку серебристый «Дуглас» компании «Пан Американ». Люди во флотской форме слонялись вокруг грузовика с армейскими номерами, припаркованного у склада, над которым развевался звездно-полосатый флаг.
Терезе было некогда смотреть на все эти древности, сценарий не ждал.
В начальный момент она спешила, зажав в руке ключ, к одной из множества машин, косо припаркованных у обочины. Ей не хватало воздуха, ныли спина и ноги. Ее психика — как, пожалуй, и физиология — едва выдерживала напор коллективно припомненного сценария. Ей было нестерпимо жарко, дувший в лицо ветер мешал дышать, а тут еще что-то попало в глаз. Она отвернулась и попыталась проморгаться, хотя следовало неотрывно следить за ходом сценария. Ей хотелось сохранить свою индивидуальность, свои собственные реакции. Все еще с ощущением соринки в глазу, она повернулась назад, и так быстро, что успела заметить, как одно из соседних зданий — магазин автомобильных запчастей, то ли инструментов — возникло из небытия, стоило ей сфокусировать взгляд в его направлении. Это произошло настолько быстро, что, может быть, и не произошло вовсе, а просто померещилось, но все же это был сбой экстремальной реальности, и она с извращенным удовлетворением отметила, что даже сверхсовременная технология не на сто процентов надежна.
Тереза направлялась к серебристо-голубому многоместному «шевроле», однако она воспротивилась сценарию и подошла к соседней машине, зеленому «фордовскому» седану. Сразу же выяснилось, что «форд» заперт и ее ключ даже не влезает в скважину. Немного подергав накаленную солнцем ручку, она повернулась и пошла к «шевроле». Открыв дверцу (незапертую), она опустила на сиденье свое обширное тело; ключ вошел в замок зажигания гладко, как по маслу. В машине было жарко, как в душегубке, и она опустила стекло.
Через несколько минут она ехала по Тридцатой стрит на север, а у пересечения с Университетским авеню перестроилась в крайний ряд и свернула направо.
Тереза впервые водила в «Экс-экс» машину, и это ей нравилось. Преобладали два главных ощущения. Во-первых, ощущение полной безопасности: машина ни за что не попадет в аварию, и с ней самой тоже ничего не случится, потому что она не может действовать самостоятельно, не может принимать решения. Сценарий был составлен заранее, и ей оставалось только ему следовать. Она свернула направо по Университетскому, потому что должна была так сделать; вскоре она доехала до перекрестка с бульваром Уобаш и здесь свернула налево, к хайвею, прибавив одновременно скорости, чтобы держаться в общем потоке. Спасаясь от солнца, которое напекло ей руку и щеку, она подняла стекло и опустила защитный шиток.
Этот поступок казался ей вполне самостоятельным, вместе с другими, ему подобными, он создавал второе, противоположное ощущение: она может плюнуть на сценарий и делать все, что захочется. Может вжать педаль газа до упора и ехать себе и ехать, на восток или на север, прочь из города, бесконечно пересекать необозримые просторы виртуальной Америки, которые находятся здесь, совсем рядом, чуть дальше, чем достигает ее глаз, ехать, и пусть страна эта выстраивается вокруг нее, кусок за куском, с такой точной подгонкой, что стыков и не заметишь.
Вместо этого она открыла бардачок и достала пистолет.
Проверив обойму, она положила его на сиденье, а затем включила радио. Оркестр Дюка Эллингтона исполнял инструментальный номер «Ньюпорт ап». А с чего она, кстати, так решила? Она относилась к Эллингтону довольно равнодушно и вряд ли смогла бы узнать звучание его оркестра, не говоря уж о конкретных номерах. Она откинулась назад, положила голову на подголовник и крутила теперь баранку вытянутыми руками, а слева от нее и справа, впереди и сзади с низким восхитительным рокотом скользили машины урожая 1950 года. Вскоре она увидела впереди знак объезда и полицейский блок. Основной поток машин отклонялся влево, чтобы объехать препятствие, она же скинула скорость, поморгала правым поворотником и направилась прямо к цепочке полицейских. Остановив машину окончательно, поставила ее на ручной тормоз и ощутила щелчки храповика. Один из полицейских тут же направился к ней, он шел, наклоняясь, чтобы заглянуть в машину.
И вдруг она потеряла всякую во всем уверенность. Сама ли она по своей собственной воле решила подъехать к полицейскому заграждению? Или это сделала та, другая женщина, сидевшая за рулем? Полицейский был уже в считаных футах от машины, его вытянутая рука приказывала ей не трогаться с места.
В конце концов Тереза решила: это она по собственной воле не поехала в объезд. Она контролировала ситуацию. По давней привычке она полезла в карман за удостоверением ФБР, но его там не оказалось! Она окинула себя взглядом и впервые осознала, что на ней чужая одежда. Это же можно — быть такой кошмарно толстой! И одежда тоже кошмарная! И петли на чулках спущены! Она схватилась за ремень, где всегда хранился ее значок, но там, под обильными, свисающими на колени складками жира не было ничего, кроме узкого пластикового пояска. Она посмотрела на себя в зеркало заднего обзора и увидела озабоченное лицо пожилой чернокожей женщины.
— Здесь нет проезда, мэм, — сказал полицейский, наклонившись к окошку. Только теперь Тереза заметила, что оно открыто. Как это случилось? Когда? — Дайте, пожалуйста, задний ход и поезжайте следом за всеми.
— Я — федеральный агент Саймонс, приписана к Ричмондскому управлению, — сказала Тереза, но к этому моменту коп уже заметил пистолет.
— Мэм, — сказал он, — я прошу вас медленно, не делая резких движений, поднять обе ваши руки, а затем так же медленно выйти из…
И тут, как назло, заказанное время закончилось, в глазах Терезы заструились потоки чистейшего белого света, уши наполнились свистом и ревом.

Тереза вернулась к некоему подобию реальности: маленькая прохладная комнатушка с белыми стенами, над головой люминесцентная лампа. Она лежала на узкой жесткой кровати, укрытая светло-бежевой бумажной простыней. До ее ушей доносилось негромкое бормотание кондиционера и голоса людей из соседней кабинки. Тереза стала воспринимать окружающую обстановку и свои собственные действия прямо с того момента, когда сценарий остановился, это было несравненно лучше, чем болезненный период восстановления, следовавший за виртуальной смертью в тренировочных сценариях ФБР.
Как только Тереза пошевелилась, к ней подошла молодая женщина, стоявшая до того в дверях палаты.
— Как вы себя чувствуете, миссис Саймонс? — спросила она, окидывая Терезу холодным профессиональным взглядом.
— Прекрасно.
— Значит, никаких проблем?
Она помогла Терезе сесть и сразу же занялась ее затылком, вернее, наночипным клапаном в верхнем сегменте шеи. Как правило, Тереза приходила в сознание лишь по завершении этой процедуры, а потому ей было интересно посмотреть, что там делает эта женщина. Но свой затылок особенно не рассмотришь, она лишь заметила краем глаза нечто похожее на шприц, потом к ее шее что-то сильно прижалось, и она ощутила боль, тут же сменившуюся легкой, довольно приятной вибрацией. А вот бейджик женщины был виден прекрасно: «Патрисия Таррант, связь с клиентами». Когда миссис Таррант удаляла свой шприц, клапан болезненно пошевелился, хотя трудно было понять, что именно болит — кожа или более глубинные ткани. Тереза закинула руку и опасливо потрогала свою шею.
Одновременно она наблюдала, как Патрисия Таррант переносит содержимое шприца — мутноватую жидкость, в которой, надо понимать, плавали наночипы, — в стеклянный флакончик, закладывает флакончик в миниатюрный бокс, стоящий в изножье кровати, и щелкает тумблером, после чего загорается красная лампочка.
— Прекрасно. Я пошла, а когда вы будете готовы, выходите тоже, и мы разберемся с бумагами.
У Терезы в мозгу все еще плыли образы Сан-Диего, горячий, как из топки, ветер, полотно хайвея.
— Этот куковский сценарий, — остановила она Патрисию, — я никогда с ним прежде не встречалась.
— Куковский?
— Уильям Кук. — Тереза замолчала; она не совсем еще пришла в себя и путалась в своих воспоминаниях, какие из них настоящие, а какие относятся к ложной, виртуальной реальности. — Пятидесятый год, Сан-Диего. Он чего-то там натворил и ударился в бега, прихватив с собой заложника.
— Не помню такого, — покачала головой Патрисия. — У вас это что было, случайная выборка?
— Да, именно так. Случайная выборка по нетерминальным сценариям. — Она последовала за Патрисией к ее рабочему месту, все оснащение которого состояло из компьютера и несметного количества папок с инструкциями. — Я не знала толком, что из софта можно у вас получить сразу, а что нужно заказывать, и тогда ваш коллега предложил мне попробовать одну из этих выборок. Вот я ее и пробовала.
— Если хотите, я поищу для вас этот сценарий, — предложила Патрисия и тут же, не дожидаясь ответа, застучала по клавиатуре.
— Я не была там сама собой, но я помню, кем была и что делала, — пояснила Тереза в некоторой надежде, что это поможет отыскать нужный сценарий. — Прежде я работала исключительно с фэбээровскими…
— Вот оно, как на блюдечке. Уильям Кук, пятидесятый год. У нас на него целая библиотека. Можете уточнить, что это был за сценарий.
— Я была в теле пожилой женщины, — начала Тереза. — Очень полная, страдает одышкой, и у нее был серебристо-голубой микроавтобус. «Шевроле».
— Наверное, вот этот, — сказала Патрисия, указывая на экран. — Ну да, это же единственный сценарий, который брали на этой неделе, вот вы его и брали, только что. Эльза Джейн Дердл была свидетельницей. Шестьдесят девять лет, адрес: Сан-Диего, Северная Си-роуд, дом две тысячи двести тринадцать. Удивляюсь, и как они только ее нашли.
— Они?
— Те, кто работал над этим сценарием. Ведь это же шаровара. У шароварщиков свидетельские сценарии — страшная редкость. Может, они просто были с ней знакомы? Да нет, она же давно умерла. Вот и непонятно, как они сумели это сделать?
— Она что, была свидетельницей? А почему у нее был пистолет?
— У нее был пистолет? В общем-то, это возможно. В смысле — в подобных сценариях задержания обязательно присутствует оружие. Без него же никак, верно? Возможно, у свидетельницы и вправду был пистолет, а нет, так программист мог его вставить.
Для Терезы все услышанное было ново и удивительно. Она снова потрогала болезненное место на шее; боль не утихала.
— Вот уж не думала, что у вас бывают шаровары, — заметила она.
— Мы берем материал отовсюду, откуда только можно. Но кто-нибудь здесь непременно его проверяет. Здесь или в головной конторе. А если вы уж совсем не хотите, чтобы вам попалась шаровара, можно указать это с самого начала.
— Да нет, я же не против, — сказала Тереза. — И это было очень интересно. Правду говоря, у меня еще не было случая, чтобы «Экс-экс» давал такие убедительные ощущения. Мне бы даже хотелось повторить этот сценарий.
Патрисия нашла блокнотик клейких бумажек, написала на верхней каталожный номер, оторвала ее и отдала Терезе.
— Как давно вы последний раз использовали «Экс-экс»-оборудование? — спросила она.
— Я была здесь вчера, меня консультировал один из ваших коллег, только я не помню, как его звать. — (Патрисия молча кивнула.) — Я тренировалась на стрельбище и была там всего один час. До этого был перерыв, года два. Но тогда я работала исключительно на оборудовании Бюро и считала само собой разумеющимся, что получаю самый лучший софт. И все тренировки проходили под наблюдением инструктора — ну, вы, наверное, представляете, какие там у нас порядки. А обо всех этих прочих сценариях я и понятия не имела.
— Вы бы только посмотрели, какой софт к нам сейчас поступает и сколько его. — Патрисия указала на гору коробок у дальней стены. — И ведь это только за эту неделю. Проблема лишь в том, чтобы отобрать из этой массы хлама хоть что-то достойное. У казенной конторы вроде ФБР не хватит сил и времени проверять все, что выпускается, так они идут, не мудрствуя, на рынок и покупают коммерческий продукт. За безопасность этих программ можно не беспокоиться, но они не всегда самые интересные. Страхуясь от всяких накладок, вы лишаетесь остроты.
— А в чем тут разница на практике? — спросила Тереза. — Вот вы упомянули безопасность. А шароварой, ею что, пользоваться опасно?
— Да нет, физического риска, конечно же, нет никакого, но коммерческие программы всегда документированы, и у них есть дублирующая поддержка.
— Я не совсем понимаю.
— Дублирующая поддержка означает, что производители сценария опираются на множество источников: на показания свидетелей, на воспоминания под гипнозом, на оценки характеров, на исторические документы. Везде, где есть такая возможность, они используют подлинный телевизионный материал и непременно выезжают на место описываемых событий. Коммерческий сценарий воссоздает ключевой инцидент с максимальной возможной достоверностью. Кроме того, к софту прилагается огромное количество текстовой документации — вы можете проверить все, что угодно. Многие сценарии мы делаем сами; «Ган-хо», фирма, которой принадлежит это здание, начинала когда-то как производитель софта. А с шароварами все несколько сомнительно. Мы конечно же стараемся проверить все, что можно, некоторые шароварные компании давно нам известны и имеют хорошую репутацию, и все равно поручиться за достоверность их сценариев нельзя. А среди них есть и просто великолепные, где использованы оценки характеров и воспоминания под гипнозом, упущенные из виду большими компаниями, так что они много добавляют к картине событий.
— Я пользовалась шароварами на своем домашнем компьютере. С ними всегда вроде как немного не того — какая-то, ну, незавершенность.
— Да, и в этом тоже проблема. Мы, как провайдер, полностью отвечающий за предоставляемый продукт, никак не можем принимать на веру качество их программирования. К нам поступает уйма кое-как сляпанного материала, чаще всего — от малолеток: они вклеивают подпрограммы из чужих сценариев, или напропалую используют библиотеки стандартных программ, или попросту плюют на проработку фона. Но есть и другие шароварщики, они выдают сценарии с почти невероятной детализацией, с ощущением полной реальности. Иногда я просто поражаюсь, как им это все удается.
Параллельно с болтовней Патрисия листала на экране базу данных, Тереза с интересом отметила, что по эпизоду с Уильямом Куком есть двадцать, если не больше, различных сценариев.
— А эти другие, — спросила она, — я могу их у вас попробовать?
— Если вы всерьез заинтересовались делом Кука, то так, пожалуй, и стоило бы сделать. У нас есть на него и фэбээровский сценарий, и несколько полицейских. Это если говорить об исторически достоверных, а все остальное — сплошная шароварщина.
— Я не так чтобы очень заинтересовалась этим случаем, — сказала Тереза, — просто интересно посмотреть на одно и то же с разных точек зрения.
— Тогда вам стоит обратиться к мистеру Лейси. Вы с ним уже встречались?
— Это он был вчера дежурным менеджером?
— Да.
— Тогда встречалась.
— Тэд Лейси заведует образовательными программами. Благодаря тесному контакту с университетом Сассекса у нас есть масса разнообразнейших курсов и учебных пособий. Вы бы не хотели выбрать что-нибудь из них и подписаться?
— Нет, пожалуй, не надо, — почти испугалась Тереза. — Пока не надо. Но я была бы совсем не против еще раз прогнать сценарий с Эльзой Дердл.
— Нет ничего проще. Может, вы хотите вернуться к нему прямо сейчас? Сегодня была пара отказов, так что машинное время есть.
— Да пожалуй что нет, — сказала Тереза, все еще ощущавшая неприятное жжение где-то в области клапана. — Как-нибудь в другой раз. А вы не могли бы посмотреть для меня еще пару эпизодов?
— Ради бога.
— У вас есть сценарии по Чарльзу Джозефу Уитмену?
— Думаю, что да, — кивнула Патрисия, начиная стучать по клавишам. — Это ведь Техас, шестьдесят шестой?
— Совершенно верно.
— Насколько помню, у нас их жуткое количество. Вот, посмотрим…
На левой стороне экрана появилось имя Уитмен; понажимав многократно одну из клавиш, Патрисия сказала:
— Сценариев по Уитмену у нас двести двадцать семь. Если добавить сюда весь смежный софт, получается тысяч так двадцать точек доступа. Дело Уитмена у нас одно из крупнейших. Хотя и не самое крупное.
— А какое самое?
— Убийство Кеннеди, какое же еще.
— Какое же еще, — кивнула Тереза, удивляясь, как ей самой не пришло это в голову. — А уитменовские сценарии тоже шаровара?
— Многие из них, но Уитмен породил и массу коммерческих программ. — Патрисия указала на резюмирующий абзац в нижней части экрана. — У ФБР их шестьдесят, но все они в ограниченном доступе. Впрочем, вы-то, мне кажется, могли бы получить их по запросу. А те, что для всех, предоставлены полицейским управлением графства Тревис, Остинской городской полицией, Техасской конной полицией, Центром гуманитарных исследований Техасского университета, кинокомпаниями «Двадцатый век Фокс» и «Парамаунт», каналами Эм-ти-ви, «Плейбой» и Си-эн-эн — Си-эн-эн располагает огромной библиотекой по Уитмену. Сюда же можно включить и наши собственные компиляции. Хотите попробовать что-нибудь из этого?
— Не сейчас. А вы не могли бы еще посмотреть Аронвица?
— А как он пишется?
— А-р-о-н-в-и-ц, — продиктовала Тереза, недоуменно слушая свой спотыкающийся, словно не совсем трезвый голос.
— О'кей, — сказала Патрисия. — Кингвуд-Сити, Техас. Посмотрим, посмотрим… Абилинская городская полиция, опять Техасская конная. Пятнадцать сценариев ФБР, но все они в ограниченном доступе, полиция Кингвудского графства, три наши компиляции. Опять Си-эн-эн, каналы «Фокс-ньюс», Эн-би-си, несколько религиозных. Все остальное дали шароварщики. Не слишком их много, но все со знакомыми мне именами. Вполне приличный продукт. Вы хотите, чтобы я проверила их к вашему следующему сеансу?
— Да я еще как-то не уверена, — пробормотала Тереза.
— Как вы себя чувствуете, миссис Саймонс? — озабоченно спросила Патрисия. — С вами все в порядке?
— Да вроде бы да. А что?
— А клапан вас не беспокоит?
— Немножко беспокоит, но я же очень давно им не пользовалась. Может, у вас тут иглы другого размера или еще что.
— Да нет, это все совершенно стандартное, — сказала Патрисия, берясь за телефонную трубку. — Я сейчас вызову фельдшера, чтобы вас осмотрел, это займет буквально пару минут. Алло?
Тереза сидела, придерживая рукой клапан, словно он грозил оторваться. Ее сознание постоянно уплывало в Сан-Диего, она снова чувствовала опаляющий ветер и соринку в глазу, снова вела по широкому шоссе старинный, сороковых годов, «шевроле», живо ощущая запах кожаных сидений, мягкую, пружинно качающуюся подвеску, ручка переключения передач торчит из рулевой колонки направо, а ручной тормоз — под приборной доской. Эти воспоминания были совсем как… воспоминания. Совсем как реальные воспоминания, воспоминания о том, что с ней и вправду было.
А в действительности одно лишь это место и было реальным: коммерческое здание, оснащенное компьютерами и функциональной мебелью, крошечные кабинки, горы непросмотренного софта, ноющая боль вокруг клапана.
— Он придет с минуты на минуту, — сказала Патрисия. — В любых таких случаях нужно сразу обращаться к врачам, а не ждать, пока воспалится.
— Да, конечно.
— А пока не могли бы вы здесь расписаться?
Она подсунула Терезе пластиковый планшет с пачкой бумаг, среди которых были отказ от любых претензий и счет за услуги. Тереза несколько раз нацарапала свою фамилию и вернула планшет, Патрисия внимательно проверила подписи, оторвала первые экземпляры всех бумаг и положила их перед Терезой.
— Как ваша шея? Не лучше?
— Да не слишком хорошо.
— Фельдшер скоро будет.
— Послушайте, — сказала Тереза, — я вам очень за все благодарна.
— Это моя работа. Я обязана помогать клиентам, за это мне и платят.
— Да нет, это я насчет того, что вы объяснили про шаровару и про все остальное.
— Это тоже моя обязанность.
Тереза чувствовала, что еще немного — и она потеряет сознание. Чтобы хоть как-то взять себя в руки, она сфокусировала глаза на компьютерном экране, на нем все еще висел перечень сценариев по Аронвицу. Она знала, что в каких-то из них, если не в каждом, есть живые образы Энди. Войдя в эти сценарии, она сможет снова его увидеть, снова с ним поговорить.
Желание было настолько мучительным, что она закрыла глаза, окончательно теряя власть над собой.
Вообще-то она могла увидеть его еще дома, в США. Уже через несколько дней после бойни, как только стали появляться «Экс-экс»-сценарии, начальник отдела предложил ей свободный доступ к файлам Бюро. Она не только не согласилась на это предложение, но и была абсолютно уверена, что не согласится на него никогда. Было бы невыносимо находиться там, точно зная, что он сейчас умрет. Переживать все заново.
А фельдшера все не было и не было.
— А у вас есть что-нибудь про Джерри Гроува? — спросила Тереза, чтобы как-то отвлечься.
— Сейчас нет. Была одна шаровара, но ее сняли, чтобы заменить. Слабая, жалоб было много. Сейчас работают над парой новых сценариев, они поступят буквально со дня на день. Один до, другой после. Ну, вы понимаете.
— Нет, не понимаю, — сказала Тереза. — О чем это вы?
— Вам как, немного получше, миссис Саймонс? — спросила Патрисия, берясь за телефон.
— Да, со мной все в порядке. До или после чего?
Но она уже слабо улавливала нить разговора. Тошнота, резко усилившаяся за последние минуты, не давала ни о чем думать. Ей хотелось расспросить эту толковую молодую женщину очень о многом, но сил не хватало даже на то, чтобы сфокусировать взгляд. Она сидела, беспомощно привалившись к краю стола, и смотрела на расплывшееся бледное пятно монитора. Патрисия снова говорила по телефону, но было непонятно, с кем и о чем. В конце концов в комнате появился высокий моложавый мужчина в голубом медицинском халате, он представился дежурным фельдшером и извинился за задержку. Он помог Терезе встать, а потом отвел ее, заботливо поддерживая, в процедурную, находившуюся на том же этаже, но в противоположном конце, вдали от всего «Экс-экс»-оборудования. По дороге Тереза мужественно держалась, но в процедурной ее сразу же вытошнило.
Часом позже он отвез ее в гостиницу, где она сразу, не раздеваясь, рухнула на кровать.

Глава 19

Завтракая в гостинице, она слышала со всех сторон американские голоса. Во всяком случае, эти люди говорили так громко, что казалось, их целая толпа и они везде. Не в силах быть справедливой, Тереза видела в них все худшее, что только бывает в американцах: молодость, амбициозность, бесцеремонность, крикливость, поверхностность. Она ненавидела их дорогую, но безвкусную одежду, их резкие среднезападные интонации, их бестактное отношение ко всему типично британскому. В их присутствии она поневоле чувствовала себя снобом.
Не слишком, конечно, приятные качества, но что в них такого страшного? Тереза не могла ответить на этот вопрос, но не могла и справиться со своими чувствами, хотя и корила себя за них.
Как правило, новые люди ей нравились, она им заранее доверяла, старалась все трактовать в их пользу, но сейчас ей меньше всего хотелось быть хорошей и добренькой. После двух дней тихой муки, почти безвылазно проведенных в гостиничном номере, тошнота отступила, да и воспаление на шее прошло, так что можно было снимать повязку. Но антибиотики оставались, нужно было закончить курс. В туалете, который при баре, были медицинские весы, и если верить их показаниям, за время, проведенное в Англии, она потеряла пять фунтов. Это обстоятельство ее обрадовало — после смерти Энди она бросила следить за фигурой и теперь с трудом влезала в свою прежнюю одежду. Садясь в самолет, она расстегнула несколько верхних пуговиц блузки, извиняя это тем, что за долгий полет всегда немного отекаешь, — и прекрасно понимая, что истина куда прозаичнее. Теперь дела явно шли на поправку, в смысле — на похудание.
А тут еще эти американцы. Когда она почувствовала себя лучше и снова стала передвигаться по гостинице, оказалось, что они везде, куда ни пойдешь. Она их ненавидела и не могла оторвать от них глаз. Они буквально лучились лицемерием и честолюбием. Они всех вокруг понимали превратно и никого не любили, не делая исключения даже для самих себя, они пытались скрывать свое кислое отношение к жизни, но делали это не слишком старательно и настолько неумело, что лишь еще больше его подчеркивали.
Тереза восхищалась спокойствием, с каким Эми подавала американцам завтрак, болтала с ними и улыбалась, ни лицом своим, ни жестами не выражая ничего, кроме глубочайшего удовольствия видеть таких гостей. А ведь можно было не сомневаться, что Эми испытывает приблизительно те же чувства, что и она.
Последние дни Тереза много думала об Америке, прежней Америке, с опаляющим ветром и бескрайними просторами. Ей страстно хотелось достичь пределов сценарной реальности, выйти за них. Ее завораживала Эльза Дердл — пожилая грузная женщина с большим автомобилем и пистолетом в перчаточном ящичке, куда-то стремящаяся по широким хайвеям Южной Калифорнии.
Вчера она позвонила медикам «Экс-экс» и договорилась прийти сегодня утром, чтобы снять бинты. Если воспаленное место совсем очистилось, можно будет тут же и приступить к исследованию сценариев. Пределы затягивали ее, как мощный наркотик.

Чуть позже, когда Тереза вышла из своего номера, направляясь к машине, в коридоре стоял один из молодых людей, виденных ею за завтраком. Она взглянула на него, изобразила уголками рта нечто вроде вежливой улыбки и совсем было прошла мимо.
Но он остановил ее, сказав:
— Простите меня, мэм? Хотелось с вами познакомиться. Меня звать Кен Митчелл, я приехал из США.
— Хеллоу. — Не желая вступать в длительные беседы, Тереза постаралась произнести это слово на максимально не-американский манер. Но представиться было необходимо, хотя бы просто из вежливости. — Рада познакомиться, — сказала она. — Я — Тереза Саймонс.
— И я рад с вами познакомиться, миссис Саймонс. Позвольте спросить, вы живете в этой гостинице?
— Да.
— Ясно, так мы и думали. — Он взглянул на дверь, из которой вышла Тереза, как на некое важное доказательство. — А вы тут в Англии вместе с вашей семьей, с вашим партнером?
— Нет, я поселилась здесь одна.
Да кто он на хрен такой, чтобы задавать ей вопросы? А она-то сама, какого черта она отвечает? Тереза шагнула вперед, Кен Митчелл отшагнул в сторону, словно бы случайно, однако преградив ей путь.
— Миссис Саймонс, не планируете ли вы съехать отсюда в самое ближайшее время?
— Нет, не планирую.
Она сказала это со всем доступным ей британским акцентом, однако Митчелла явным образом не интересовал ни ее акцент, ни что-либо еще, ее касающееся, кроме самого факта ее присутствия.
— Ладно, мэм. Это мы еще посмотрим.
— Благодарю вас.
Ничего другого ей просто в голову не пришло, но даже и эта абсолютно неподходящая к обстоятельствам фраза годилась на роль заключительной.
Проходя мимо Митчелла, Тереза уловила легкий запах душистого мыла. У него была чистая здоровая кожа, омерзительно чистая и омерзительно здоровая. Она спустилась, вышла из гостиницы и направилась к парковке. Все в ней кипело от возмущения, возмущения, знакомого ей и прежде. Она общалась с подобными людьми всю свою жизнь, но никак не ожидала встретить их здесь, в Англии. Возможно, они теперь везде, эти американцы, которых Америка хранила прежде для сугубо внутреннего употребления, а теперь, надо думать, пустила на экспорт. Они навязывали миру совершенно искаженное представление об американском образе жизни, о стране дочиста отмытых, хорошо ухоженных, высокооплачиваемых, невозмутимых, притворно учтивых молодых мужчин и женщин, зашоренных карьеристов, которым трижды плевать на все, кроме собственной персоны.
Ее машина почти исчезла за непомерной громадой фургона, в котором прибыли юные граждане Америки. Сейчас левая дверца фургона была открыта; одна из женщин сидела на пассажирском месте и изучала дорожную карту Юго-Восточной Англии, развернутую у нее на коленях. Если она и взглянула на проходившую мимо Терезу, это осталось никем не замеченным, потому что Тереза хотела сейчас ровно одного: сесть за руль и поскорее уехать.
Она запустила мотор и торопливо, будто волки за нею гнались, протиснулась из узкой шели, оставленной фургоном, на парковку. Далее она свернула на Истбурн-роуд, в западном направлении, и почти сразу увязла в густом, медлительном потоке машин, который из года в год забивает все дороги по утрам. Проехав около полумили, она свернула у светофора направо и поехала прямо к промзоне, раскинувшейся по верхушкам холмов. На этот раз ей удалось припарковаться прямо перед зданием «Ган-хо».
Получасом позднее с крошечной нашлепкой пластыря, сменившей метры бинтов, она снова сидела в машине и изучала дорожную карту Сассекса. Врач сказал, что с «Экс-экс»-сценариями нужно повременить по меньшей мере дня два, пока не закончится курс антибиотиков и не пройдет окончательно воспаление вокруг клапана. Одним словом, у нее снова было время.

Дорожная карта, услужливо предоставленная прокатной конторой, будила в ней острое любопытство. Английские дороги проложены до крайности алогично, без всякого видимого смысла. Кроме того, эта карта показывала подробности, которых никогда не увидишь на картах американских: церкви, аббатства, виноградники, даже отдельные дома. Священничий дом. Старый монетный двор, Ашбернемское подворье. Неужели кто-то все еще там живет? А тот факт, что все они показаны на карте, это что, приглашение заглянуть?
В английских пейзажах было нечто серьезное, настоящее, в корне отличное от Калифорнии 1950 года, мелькнувшей перед глазами Терезы, когда она на краткое время приняла образ Эльзы Дердл. Там ее одолевало ощущение бесконечно раскрывающейся виртуальности: не было ничего, что лежало бы за пределами ее восприятия, однако стоило ей повернуть голову или подъехать к чему-то поближе, как оно, это что-то, мгновенно вплеталось в ткань бытия.
Приблизительно то же самое можно было сказать об английской карте, которая была чем-то вроде языка программирования, системой знаков, символически изображающих ландшафт, остававшийся для нее в большей своей части воображаемым, невиданным и невидимым. Подразумеваемые знаками объекты обретут реальность, когда древняя Англия ее снов предстанет перед ней как бесконечно разворачивающаяся панорама.
Она выехала из Булвертона по приморской дороге, пересекла Певенсийскую равнину и в конце концов, миновав несколько крошечных деревушек, выехала на большое шоссе, связывавшее Истбурн с Лондоном. Здесь она свернула налево, к Лондону, и прибавила скорость. Подняв стекло, чтобы не задувало, она поставила компакт-диск «Оазиса», один из нескольких дисков, найденных ею в машине. Тереза и раньше слышала эту группу, но как-то краем уха, невнимательно, сейчас же она вывела громкость почти на максимум.
За рулем ей легче думалось, и едва ли не все решения, оставившие след в ее памяти, были приняты в автомобиле. Не все они, конечно же, оказывались на поверку верными, но это не делало их менее памятными.
В частности, они с Энди решили пожениться, когда ехали, присматривая мотель для ночевки, по плоским, как стол, равнинам Нью-Джерси. Сидя за рулем машины, она лет сто тому назад решила поступить на работу в Бюро и, сидя в машине же, решила взять отпуск по собственному желанию; правда, на этот раз машина была припаркована на подъездной дорожке пустого, с ослепшими окнами, вудбриджского дома, куда ей не хотелось идти одной, а Энди там больше не было.
От воспоминаний о том дне и о кошмарных событиях, к нему приведших, глаза ее застлало слезами. Именно они, эти события, стали логической основой всех ее дальнейших действий, во всяком случае — так считала она сама. Это жуткое ощущение пустоты, поглощающей все вокруг, ничего не давая взамен.
Жизнь свелась к набору избитых фраз; она часто слышала такие фразы от людей, ее любивших, и еще чаще, много чаще, они сами приходили ей на ум. Пропасть утраты засыпали традиционными утешениями, восходящими, можно не сомневаться, к коллективному бессознательному бессчетных поколений, живших и терявших прежде нее. Желание бежать от этих банальностей было едва ли не главным, что зародило в ней мысль о поездке в Англию. В Булвертон, неприметный городок, породнившийся с Кингвуд-Сити столь близко и столь загадочно, обретший для нее неотразимую притягательность.
Непонятное сродство манило; если то, что ей нужно, никак не находится дома, так, может, оно найдется там, в английском городе, о котором и слыхом не слыхивал ни один из американцев. Туманная неопределенность этой тяги вызывала естественные сомнения, однако сила ее была неоспорима. И дело было отнюдь не в незнакомости, чуждости Булвертона, ведь Кингвуд-Сити был для нее, по сути, точно такой же неизвестной величиной; если чуждость была единственным источником притяжения, Тереза могла бы с тем же успехом тянуться к этому унылому пригороду Абилина. Добраться туда было бы много легче и много дешевле, но ей было нужно в Булвертон, она это точно знала.
Теперь, по ближайшему знакомству, оказалось, что загадочный Булвертон — это просто скучный приморский городок, полный дурных воспоминаний и без всяких видов на будущее. Булвертон, каким он оказался, подрывал ее решимость, заставляя думать об Энди больше, чем нужно бы. Знакомство с людьми, понесшими утрату, не дало ей ничего. Она не сделала для них ничего хорошего, а вопиющая бессмысленность всего случившегося, бесцельная гибель массы людей, непостижимое бездушие террориста лишь подчеркнули ее личную трагедию.
Хуже того, здесь ее снова потянуло к пистолету, этому способствовала сама специфика «Экс-экс»-сценариев.
Ее не оставляли мысли об Эльзе Дердл. То, что думалось ей, так сказать, вслух, являлось прямой реакцией на гиперреальность шароварного сценария — на ветер, жару, на прелестную старую машину, на ощущение бескрайних просторов. Но где-то в глубине под этими ощущениями были и другие, просто раньше она не давала им выйти наружу.
Раз за разом вспоминался момент, когда она открыла перчаточный ящичек, увидела пистолет и взяла его в руку. Тяжесть, прохлада, ощущение ребристой рукоятки — все это было с ней, никуда не делось. И что это такое — вести машину к месту, где ждет тебя вспышка насилия, исход которой никому не известен, вести, имея наготове заряженный пистолет.
Вскоре после знака, извещавшего водителей, что они въезжают в Ашдаунский лес, Тереза без всяких к тому причин свернула на узкую боковую дорогу, капризно петлявшую по редколесью. Скорость пришлось сбросить. «Оазис» мешал течению ее мыслей, так что музыку пришлось выключить. Она опустила стекло, и в машину ворвались струи прохладного воздуха, запах сосен и шорох покрышек по гравию. Она сбавила скорость еще сильнее, так что машина едва полхча.
И вдруг она решила, что именно это ей и нужно, именно это и было целью поездки: неяркий застенчивый солнечный свет на ветках, траве и сосновых иглах, с детства знакомые запахи сырого зимнего леса, плесени и грибов, мха и перегноя.

Заметив рядом с дорогой расчищенную площадку для стоянки, Тереза притормозила и выключила зажигание. Затем вышла из машины и немного прошлась по мокрой, пружинящей под ногами траве.
Иногда, а особенно за рулем, ее посещали совершенно непрошеные мысли и воспоминания.
Тереза родилась и выросла среди винтовок и пистолетов; даже еще до того, как родители увезли ее в США, она привыкла видеть оружие едва ли не каждый день.
Ее отец буквально свихнулся на оружии. Он коллекционировал оружие, как другие коллекционируют книги или древние монеты. Он говорил об оружии, чистил оружие, разбирал и собирал оружие, стрелял из оружия, носил оружие при себе, подписывался на оружейные журналы, заказывал каталоги оружия, дружил исключительно с теми, кто разделял его одержимость оружием. В каждой комнате дома имелся заряженный пистолет, и чаще всего не один. В родительской спальне их было два, оба с облегченным спуском, слева и справа от кровати — на случай, если ночью ворвется грабитель. На кухне их тоже было два: один на стене рядом с дверью, а второй в буфетном ящике, чтобы было чем обороняться, откуда бы ни пришел тот грабитель. (Только как же это нужно свихнуться, чтобы полезть ночью в дом человека, свихнувшегося на оружии.) И даже в ее, Терезиной, спальне хранились в запертом ящичке два заряженных пистолета. А уж в приспособленном под мастерскую подвале винтовок и пистолетов было вообще без счету, и целых, и разобранных на части, а отец их все время чинил, да чистил, да отлаживал на собственный вкус. Куда бы он ни шел, куда бы ни ехал, всегда при нем было оружие, либо в машине, либо на поясе в кобуре, либо просто под рубашкой. Он состоял в оружейных клубах и стрелковых спортивных командах, а четырежды в год вооружался до зубов и выезжал вместе с другими такими же в горы.
Тереза научилась стрелять в десять лет и уже к одиннадцати стала показывать результаты заметно выше среднего. Отец записал ее в детскую секцию своего клуба, заставил продемонстрировать, на что она способна, и начал выставлять на соревнования. Она побеждала и побеждала, ничуть не напрягаясь. К четырнадцати годам она стреляла лучше своих старших двоюродных братьев, лучше большинства мужчин, тренировавшихся в лагерях, куда она ездила на летних каникулах, и даже лучше отца (что доставляло ей особую гордость).
Терезе нравилась собственная меткость, а еще больше — само оружие. Она привыкла как к чему-то естественному к тяжести пистолета в руке, к его балансировке, к всплеску адреналина, когда отдача била ее в руку и в плечо, а поскольку все это доставляло ей огромное удовольствие, обладание оружием и стрельба из него были неотъемлемо важны для ее самосознания. Нажимая спуск, она каждый раз ощущала силу и власть, полную в себе уверенность.
Виною тому мысли об оружии или нахлынувшие детские воспоминания, но Терезе вдруг — впервые за все эти дни — захотелось побросать кое-как свои вещи в сумки и вернуться домой. Там у нее есть друзья, работа в Бюро с видами на повышение, дом, жизнь, которую можно еще попытаться залатать, и понятная ей культура. Англия же полна загадок, копаться в которых у нее нет ни сил, ни желания. Она перелетела океан в попытке уйти от давнего скитальческого прошлого, когда весь ее мир вращался вокруг отца, но погружение в тихие скорби Булвертона расшевелило слишком много воспоминаний о том, что ей хотелось забыть.
Она знала, что, будь Энди здесь, он снова пустился бы ее критиковать — в их браке тоже не обходилось без трудностей — и припомнил бы с десяток случаев, когда она вот так же бестолково металась, вместо того чтобы сесть и трезво все обдумать. И был бы прав, ведь ей всегда было трудно что-нибудь решить.
«И ведь это же глупость, полная глупость, — думала Тереза, ковыряя ногой гравий. — Почему меня все еще тянет к оружию?»
В тот момент, когда она узнала о смерти Энди, ее отношение к оружию в корне переменилось. Она словно увидела свою жизнь под другим углом — жизнь осталась той же самой, но изменилась точка зрения. Вроде как переместилась слева направо или сверху вниз, уж как там хотите.
Мастерское владение оружием, безжалостная меткость превратились вдруг из блага в проклятие. Предмет, столь привычный ее руке, вдруг взбесился и убил человека, которого она любила.
Ей и прежде не нравилось, как менялся отец в компании своих оружейных дружков и на тренировках — он словно разрастался на несколько дюймов во всех направлениях, становился выше и шире. Его голос становился громче, движения энергичнее. Во всей его внешности появлялось что-то угрожающее, непримиримое, что-то от человека, для которого нападение — единственный способ совладать с непонятностью и сложностью мира. Теперь же ей стала ненавистна и темная сторона ее собственного мастерства, направленного, по сути, на то, чтобы причинять боль и смерть.
А еще в долгий момент осознания, что Энди умер, она вспомнила Меган, впервые за долгие годы. Ведь можно уже было думать, что случай, потрясший ее в детстве, надежно погребен под массой лет. Все это было так давно, что она почти ничего не помнила, а если и вспоминала, то не могла докопаться до правды. Она так никогда и не смогла отделить то, что с ней случилось в действительности, от лжи и полуправды родительских рассказов.
Они уверяли, что все это ей померещилось, Меган была воображаемой подругой, воображаемые подруги есть у всех маленьких девочек. «Но ведь я родилась вместе с сестрой-близняшкой?» — спросила Тереза, пытаясь нащупать правду, точно зная, что уж этот-то факт достоверен. Да, у тебя была сестричка-двойняшка, да, ее звали Меган. Но Меган умерла при рождении, такая крошечная, такая хрупкая, это кошмарная трагедия. Ты не могла помнить Меган, говорили они. То, что она, как ей кажется, помнит, сомнительно и просто неверно.
Если бы все случилось так, как ей помнится, а не так, как они ей рассказывают, то как смогли бы они скрыть такую страшную смерть? Маленькая девочка, убитая выстрелом из пистолета? Да и найдись какой-нибудь способ, зачем бы им это делать? Ведь это же точно был несчастный случай? Они твердо стояли на своем. Тереза помнила, как вдребезги разлетелось ее зеркальное отражение, помнила умирающую подругу, пистолет, отдача которого вывернула ей руку так сильно, что та болела потом чуть ли не два года, а они превращали все это в галлюцинацию, самообман, навязчивую идею.
А затем, много лет спустя, умер Энди. И в этот момент всепроникающей скорби Тереза наконец поняла то, что было, наверное, правдой о смерти Меган. Отцовский дом был полон пистолетов, они жили в каждой комнате, в каждом закутке. И пистолеты были всегда заряжены, всегда готовы к этой химерической круговой обороне. Она, ничем не отличная от другого ребенка, всюду рылась, всюду залезала и конечно же делала то, чего делать ей было нельзя. Чем чаще и настоятельнее предупреждения об опасности, тем непреодолимее соблазн их проигнорировать.
Но отсюда и важнейшая истина: чем больше людей, владеющих оружием, научившихся обращаться с оружием, готовых защищать себя при посредстве оружия, выезжающих на охоту, обвесившись оружием, громогласно провозглашающих, что на оружии держатся все права и свободы, тем больше оружия попадет в плохие руки и будет использовано во зло. И один, один-единственный раз, когда ей было семь лет от роду, ее маленькие руки стали на краткое время плохими.

И вот Энди умер; событие тяжелое, но не то чтобы совсем уж неожиданное. Поступая на работу в ФБР, ты понимаешь, чем это чревато.
Она плакала, она убивалась, она стала принимать лекарства, она провела отпуск у орегонских знакомых, она занималась аутотренингом, она прошла курс психоанализа. Она была вдовой, но ее разбитая жизнь начинала понемногу собираться в нечто связное. А вот к чему она совсем не была готова, так это к одному из побочных последствий смерти Энди, к радикальному пересмотру ее веры в оружие.
Вся предыдущая жизнь казалась ей теперь обманом. Все, с чем прошло ее детство, все ее тренировки и обучение, вся ее работа — против всего этого она теперь восстала.
И все это время где-то на дальних задворках воспринимаемого ею мира мерцало имя, название. Булвертон, Англия.
Что оно значило, это название? Смерть Энди надолго вытеснила все остальное, она не читала газет, не смотрела телевизор. День или два ее саму показывали в новостях, а собственная известность, хотя бы и такая, неизбежно отвлекает внимание. В конечном итоге Тереза все же узнала о трагедии Булвертона и сразу увидела связь, аналогию, только произошло это на каком-то глубинном уровне, в сознание догадка не проникла.
Начисто отрицай, говорило ей горе, главный ее советчик. Блокируй все, хоть как-то связанное со смертью твоего мужа.
Но даже и это было для нее загадкой: что связывает этот Булвертон со смертью Энди? Что я должна отрицать? Похоже, здесь кроется нечто, о чем я даже не догадываюсь, — так что же именно?
Но потом, когда скорбь и смятение немного отступили и к ней вернулась способность думать, она начала задавать вопросы коллегам, искать Булвертон в интернете, копаться в старых газетных досье. Аналогия была как на ладони: Булвертон, Кингвуд-Сити. Две бойни, устроенные взбесившимися ублюдками. Тот же год, тот же день, то же время дня.
Сходство было не то чтобы полным: в Булвертоне погибли двадцать три человека, в Кингвуд-Сити только пятнадцать. (Пятнадцать? Разве этого мало, если одним из них был Энди?) Отличались и общие обстоятельства: Аронвиц свихнулся на Боге, Гроуву Бог был до лампочки. (С другой стороны, эпопея Аронвица началась в церкви, а закончилась в торговом молле; Гроув начал с того, что украл с магазинной стоянки машину, а закончил в церкви.)
Пятьдесят восемь раненых в Кингвуд-Сити, пятьдесят восемь раненых в Булвертоне. И там и там убито и ранено равное число защитников закона. Оружие у убийц было одной и той же марки, хоть и разных моделей. Было повреждено равное количество машин (интересно, учли ли они два патрульных джипа, «поцеловавшиеся» по пути к «Северному кресту»?). И еще совпадения: в обоих местах был убит человек по фамилии Перкинс, в обоих местах была убита женщина по имени Франческа, оба террориста уже успели отсидеть за ограбление, однако никаких прегрешений, связанных с оружием, за ними не числилось.
Совпадения гремели в газетных заголовках, давали пищу для ума любителям искать во всем козни и заговоры, подвигали философов на жаркие дебаты о природе времени, сознания, восприятия и реальности. Но обычные люди над ними почти не задумывались, редко их обсуждали и быстро забывали.
Ведь были же, скажем, некие параллели между убийствами Линкольна и Кеннеди. Так что же, и они, эти параллели, тоже что-то значат? Да как такое может быть — разве что на некоем философском или космическом уровне, до которого нормальному человеку нет никакого дела?
Да и вообще, каждый, кто близок к следствию и судопроизводству, может перечислить массу удивительных совпадений, регулярно проявляющихся даже в самых обычных делах: двое, сыгравшие ключевую роль в крупном преступлении, познакомились буквально за день до него и совершенно случайно; двое, чьи биографии почти неотличимы — вплоть до дня, когда они встречаются и один убивает другого; преступник и ни в чем не повинный прохожий, похожие как братья-близнецы. Ни эти совпадения, ни сотни им подобных ровно ничего не значат.
Совпадения — вещь весьма заурядная, а потому неприметная, пока с ними не связано что-нибудь из ряда вон выходящее, например — преступление.
Но не слишком ли много похожего в трагедиях Булвертона и Кингвуд-Сити? От этих совпадений невозможно отмахнуться, в чем же тогда их причина? Терезе казалось, что этот вопрос поставлен прямо перед ней.
По мере того как смерть Энди уходила в прошлое, ей все больше хотелось разобраться в случившемся, найти в нем хоть какой-то смысл. И след привел ее сюда, к расчищенной площадке на обочине проселка, к голым деревьям Ашдаунского леса, к легкой мороси, сыплющейся с неба, к нечастым машинам, пролетающим мимо, шелестя покрышками и вздымая веера брызг.
Закономерность таких совпадений была психологически неприемлема, ей не было места в мире; лишь твердо уверовав, что убийцы вроде Гроува и Аронвица появляются совершенно случайно, а не в рамках строгой закономерности, можно было хоть как-то смириться с тем, что было ими сделано.
Чтобы эти трагедии хоть как-то согласовались с гармонией мира, нужно было поверить, что они совершенно случайны, единичны и вряд ли когда повторятся.
Допустив, что они суть элементы какой-то умопостигаемой, а значит, и предсказуемой структуры, ты делал реальность почти нереальной.
Но ведь именно этим и занимался Энди, до того как Аронвиц покончил и с ним, и со всеми его занятиями. И как бы сам Энди ни формулировал свои взгляды, по сути, он верил в предопределение; чтобы жить дальше, Терезе было необходимо сломать эту веру.

Глава 20

Жара стояла невыносимая, ветер с моря гнул и раскачивал пальмы, вздымал на перекрестках тучи пыли, пузырями раздувал магазинные тенты, опасно раскачивал подвесные дорожные знаки. Огромные, сверкающие, с плавными обводами машины лениво катились по улицам. В блеклом, словно выгоревшем небе разворачивался на посадку серебристый «Дуглас» компании «Пан Американ».
Она спешила, зажав в руке ключ, к одной из множества машин, косо припаркованных у обочины. Ей не хватало воздуха, ныли ноги и спина. Ее психика — как, пожалуй, и физиология — едва выдерживала напор коллективно припомненного сценария. Ей было нестерпимо жарко, дувший в лицо ветер мешал дышать, а тут еще что-то попало в глаз. Ей хотелось сохранить свою индивидуальность, свои собственные реакции. Она повернулась назад, и так быстро, что успела заметить, как одно из соседних зданий возникло из небытия, стоило ей сфокусировать взгляд в его направлении.
Тереза направлялась к серебристо-голубому многоместному «шевроле», однако она воспротивилась сценарию и подошла к соседней машине, зеленому «фордовскому» седану. Сразу же выяснилось, что «форд» заперт и ее ключ даже не влезает в скважину. Немного подергав накаленную солнцем ручку, она повернулась и пошла к «шевроле». Открыв дверцу (незапертую), она опустила на сиденье свое обширное тело; ключ вошел в замок зажигания гладко, как по маслу.
Через несколько минут она ехала по Тридцатой стрит на север, а у пересечения с Университетским авеню свернула направо; вскоре она доехала до бульвара Уобаш и здесь свернула налево, к хайвею, прибавив одновременно скорости, чтобы держаться в общем потоке. Спасаясь от солнца, которое напекло ей руку и щеку, она подняла стекло и опустила защитный щиток.
Она открыла бардачок и достала пистолет. Проверив обойму, положила его на сиденье, а затем включила радио. Оркестр Дюка Эллингтона исполнял «Ньюпорт ап». Она откинулась назад, положила голову на подголовник и крутила теперь баранку вытянутыми руками; солнце сияло, приемник орал, а слева от нее и справа, впереди и сзади с низким восхитительным рокотом скользили машины урожая 1950 года. Вскоре она увидела впереди знак объезда и полицейский блок. Основной поток машин отклонялся влево, чтобы объехать препятствие, она же скинула скорость, поморгала правым поворотником и направилась прямо к цепочке полицейских. Тереза не согласилась, она вывернула баранку налево и поехала, не разбирая рядов, прочь от дорожного блока. Один из полицейских, успевший было шагнуть в ее сторону, вскинул руку и что-то крикнул.
Тереза прибавила газа; впереди в жарком мареве кривились и дрожали холмы, желтые и глинисто-бурые, усеянные темными деревьями. В считаные секунды заграждение осталось позади. Тереза не снимала ногу с педали, давая тяжелой, с мощным мотором машине набрать максимальную скорость.
Она окинула себя взглядом и осознала, что на ней чужая одежда. Это же можно — быть такой кошмарно толстой! И одежда тоже кошмарная! И петли на чулках спущены! Она посмотрела на себя в зеркало заднего обзора и увидела озабоченное лицо пожилой чернокожей женщины.
— Приветик, Эльза! — сказала Тереза, улыбаясь своему отражению.
Дорога стала совсем прямой, по сторонам не было никаких строений, только плоская, как блин, безликая равнина, скупо утыканная изнуренными зноем кустами.
Так она ехала минуту за минутой, напряженно глядя вперед. Но тут, за городской чертой, смотреть было практически не на что, никаких машин, ни попутных, ни встречных, только ровная, сплошь усыпанная камешками местность, да изредка мелькают серо-зеленые кусты. Вдали едва намечались вершины гор и белые, как клочья ваты, облака. Солнце стояло так высоко, что нигде не было ни клочка тени.
Постепенно Тереза осознала, что ничего она тут больше не увидит.
Она резко крутнула баранку влево, пытаясь съехать с дороги, но машина не развернулась, а только сдвинулась вбок. Она катилась так же гладко, как и прежде; судя по всему, покрышки скользили над неровной местностью, даже ее не касаясь.
Глянув в зеркало заднего вида, Тереза увидела здания Сан-Диего, толпившиеся у побережья. Она вспомнила расшифровку аббревиатуры LIVER.

Жара стояла невыносимая, Тереза спешила, зажав в руке ключ, к серебристо-голубому «шевроле». Открыв дверцу, она опустилась на сиденье; ключ вошел в замок зажигания гладко, как по маслу.
Через несколько минут она ехала по Тридцатой стрит на север, а у пересечения с Университетским авеню свернула налево. Вплоть до этого момента машина ехала в правом ряду; чтобы перестроиться в левый, Тереза бросила ее поперек потока движения. Ответом ей был хор возмущенных гудков. Спасаясь от солнца, бившего прямо в лицо, она опустила защитный щиток.
Она открыла бардачок и достала пистолет. Проверив обойму, положила его на сиденье, а затем включила радио. Оркестр Дюка Эллингтона исполнял «Ньюпорт ап». Посмотрев на себя в зеркало заднего обзора, она увидела озабоченное лицо пожилой чернокожей женщины.
— Приветик, Эльза! — сказала Тереза, улыбаясь своему отражению.
Мимо мелькали жилые кварталы, отделенные от проезжей части шеренгами высоких пальм, впереди мирно мерцал океан. До океана было рукой подать, но шли минуты, и он не становился ближе, и тогда она вспомнила аббревиатуру LIVER.

Остаток дня Тереза провела за изучением компьютерного каталога «Экс-экс»-сценариев. Первой интересной для нее информацией было то, что шаровару Эльзы Дердл изготовила компания «Сплаттер-инк» из города Реймонд, штат Орегон.
— Да это скорее кто-то один, чем фирма, — сказала Патрисия, к которой она обратилась с вопросом. — Какой-нибудь парень скачал из Сети имиджевый софт, сидит себе в чулане и старается. Теперь это доступно всем, хватило бы только компьютерной памяти.
— А можно как-нибудь узнать, откуда были взяты исходные образы сценария?
— У нас такой информации нет, но вы можете позвонить им или написать. Там указан их мейл?
— Нет, только почтовый ящик в Реймонде.
— А вы пробовали поискать в Сети, у них же наверняка есть сайт?
— Пока не пробовала.
Тереза вернулась к базе данных по сценарию и набрала поисковые параметры. Мгновение спустя она уже читала список сценариев, изготовленных компанией «Сплаттер-инк».
Первым делом она нашла сценарий Эльзы Дердл и отметила каталожные разделы, к которым он относился: Интерактивный / Полиция / Убийство / Огнестрельное оружие / Уильям Кук / Эльза Джейн Дердл .
Обучаясь по ходу дела, Тереза обследовала иерархию подразделов. Альтернативами Огнестрельному оружию  были Автомобили , Бомбы , Дубинки , Ножи  и Руки , и ко всему — отсылки, надо думать — на софт других производителей.
Альтернативами Убийству  были Заложники , Избиение , Изнасилование , Поджог  и Снайпер . И снова масса отсылок.
Полиция  была одним из разделов, длинный список которых буквально затопил экран; среди альтернативных предложений от «Сплаттер-инк» имелись Авиация , Война , Искусство , Кино , Космос , Секс  и Спорт .
Из чистого любопытства она кликнула Секс  и была слегка ошарашена богатством ассортимента: Анальный , Астральный , Аудиальный  и так далее, и так далее на десятки экранов, вплоть до Ягодицы большие , Ягодицы всякие , Ягодицы крупным планом , Ягодицы маленькие .
Она свернула все это безобразие и покосилась на Патрисию, не смотрит ли, но та была занята другим клиентом. Перейдя от Интерактивный  уровнем выше, Тереза обнаружила перечень основных опций: Активный , Вмешательство , Жертва , Интерактивный , Коллективный , Наблюдатель , Не-активный , Пассивный  и Преступник .
Она побродила по различным уровням, тихо изумляясь объему перечисленного. И ведь все это продукция одной-единственной фирмочки из Реймонда, штат Орегон. Да где он там в Орегоне этот самый Реймонд, и какие еще чудеса творятся в жалком городишке? Тереза подождала, пока Патрисия посмотрит в ее направлении, а затем подозвала ее к себе.
— Так вы что, все еще на этом «Сплаттер-инке»? — улыбнулась Патрисия.
— Я пытаюсь разобраться с их продукцией, — объяснила Тереза. — Это ж уму непостижимо, сколько там всего.
— Работают, не ленятся, — согласилась Патрисия, взглянув на экран. — Но эта компания, она же где-то так, между мелкой и средней. Вы посмотрели бы каталоги некоторых калифорнийских или там нью-йоркских компаний.
— А эти заголовки разделов, они их собственные или всеми используются?
— Всеми, без исключения. Вы пройдитесь как-нибудь по полному указателю, там столько подразделов, что с ума сойдешь.
— И все это шаровара?
— Что касается программ «Сплаттер-инка», то да, — подтвердила Патрисия. — Вас что, интересуют эти ребята? Или вообще шаровара?
— Не знаю, — пожала плечами Тереза. — Пока что я просто знакомлюсь со всем подряд. Хочу разобраться, что у вас есть.
— Много чего.
— Вот я и разбираюсь.
— Знаете, вам бы лучше не бросаться так на шаровару. Дорогая она, потому что требует много машинного времени, а как раз за него вы нам и платите. Опытные клиенты используют шаровару только как приправу к какому-нибудь коммерческому пакету. Это может быть пакет той или иной телевизионной сети или большой софтверной компании — или, конечно же, какой-нибудь из наших собственных модулей. А некоторые поступают точно так же, как вы в прошлый раз, — задают категорию и пользуются случайной выборкой. У нас есть специальный каталог пробных сценариев.
— Правду сказать, — начала Тереза, оторвавшись от экрана, — я не знаю, с чего начать. Всего много, все разное, голова кругом идет.
— Может быть, вам стоит ознакомиться с нашими проспектами? У нас их тут целая пачка.
— Ну да, конечно, — печально улыбнулась Тереза. — Я попусту занимаю ваше время, вы мне это хотели сказать?
— Нет… но ведь обычно клиенты сами выбирают, что им нужно, а я только исполняю их заказы да слежу, чтобы все правильно работало. Попутно я вижу какой-то кусочек того, что вас интересует, но никак не полную картину. Вам бы стоило поговорить с мистером Лейси или с кем-нибудь из его ассистентов, чтобы они описали вам хотя бы самые популярные из предлагаемых нами пакетов. Ведь люди обычно и сами не знают, что им надо, пока случайно не наткнутся.
— Очень легко поверить.
— Мне казалось, вы интересуетесь оружием. У нас уйма таких клиентов.
— Мой интерес сугубо профессионального свойства.
— Тогда почему бы вам не купить комплексный стрелковый курс? Там есть тренировки в стрельбе по разного рода мишеням плюс сценарии класса «обезоружить и задержать». Выбираете терминальный или нетерминальный вариант и получаете полный доступ к соответствующим сценариям. Такого рода заказы — это главный наш хлеб.
— Ну и о чем же тогда я буду говорить с мистером Лейси?
— Да в общем-то, я и сама для вас все организую, — улыбнулась Патрисия.
— О'кей. Спасибо. — Тереза снова взглянула на экран, где висела одна из страниц кошмарно подробной классификационной схемы сценариев. — Вы не против, если я тут еще посмотрю?
— Да что вы, сидите сколько хочется.

Глава 21

Вечером, когда Тереза зашла в бар и попросила содовую, за стойкой стоял Ник. Он молча подал ей стакан с кубиками льда и сифон. Так же молча Тереза плеснула в стакан воды и посмотрела ему прямо в лицо. Ник немного поежился; вот такой же взгляд бывал у Эми, когда назревало очередное выяснение отношений. Как на удачу, тут к стойке подошел новый клиент, и он кинулся его обслуживать. К тому времени, как Ник освободился, Тереза пересела уже за столик, открыла принесенную с собой книгу и начала читать. Надо думать, она верно оценила ситуацию.
За полчаса до закрытия, когда в баре почти никого не осталось, Ник собрал и перемыл пустую посуду и насухо вытер стойку. Заметив это, Тереза покинула столик и снова села на уже привычную ей табуретку. Теперь Нику не было спасения.
— Ник, — начала Тереза, — вы не возражаете, если я задам вам один вопрос?
— А у меня что, есть какой-нибудь выбор?
— Пожалуй что и нет. Так вот, почему ни вы, ни все остальные — никто из вас не желает говорить об устроенной Гроувом бойне?
— А что о ней говорить?
— Да посмотришь на вас на всех — и видишь, что вроде и нечего. Ну, словно никогда тут ничего и не случалось. Ладно, я все понимаю. — Она задумчиво отпила из стакана. — Я наглая американка и не имею никакого права лезть ко всем со своими расспросами. А большинству здешних жителей просто нечего сказать.
— И я тоже из этого большинства.
— Но почему, Ник, почему?
— Не знаю, как там кто другой, а лично меня просто не было в городе, когда все это случилось. Я тогда еще…
— Не надо, я все это уже слышала. Но это же просто отговорка, и вы сами прекрасно это знаете. Пусть вас даже и не было в городе, когда все это произошло, но раз вы остались в нем потом, значит вы — однозначно его часть, и ничуть не в меньшей степени, чем если бы жили безвыездно.
— Это уж как вам будет угодно.
— Да какое там к черту угодно? Если вы думаете иначе, так почему вы тогда не уедете?
Этот вопрос не был для Ника внове, он раз за разом возникал и у него самого, и в разговорах с Эми.
— Да потому, что этот бизнес принадлежал моим родителям. Сохранить его — мой долг перед ними, и что ни говори, а я в этом городе родился…
— И здесь вы встречались с Эми, когда были школьниками, и теперь она тоже здесь по той же самой причине, и вы не можете уехать, потому что вас что-то держит.
Ник молчал, не желая признать, что эта американка подошла очень близко к истине, и напрочь не понимая, как это ей удалось.
— Ведь это же верно, Ник, да? — настаивала Тереза.
— Ну, вроде.
— Послушайте, могу я один, один-единственный раз задать вам несколько вопросов о том, что тогда случилось. О том, как вы это видите.
— Меня же не было в городе, — повторил Ник. — Я ничего не видел.
— Всего не видел никто, — сказала Тереза. — Многие из тех, кто видел побольше, тогда же и были убиты. А те, кто выжил, все они видели только какой-то краешек. И у всех одна и та же отговорка: я почти ничего не видел. Уцелевшие свидетели уезжают из города, скоро их тут совсем не останется. Но каждый из них, кто еще здесь, знает в точности, что это было.
— Вот вы к ним и идите.
— Нет, — качнула головой Тереза, — и тому есть причина. Пытаясь хоть что-то понять, я раз за разом натыкаюсь на противоречия, несообразности. Я проанализировала, разметила по месту и времени все то, что, как считается, сделал Гроув, и обнаружила вопиющие нестыковки. Не могла бы я пропустить этот материал через вас, сравнить его с тем, что знаете вы?
— Да похоже, что вы уже знаете больше, чем любой другой.
— Мне нужно свести все концы с концами.
Ник остро ощущал, что предложение ему не по душе. Но почему, почему? Ну да, он знал обстоятельства устроенной Гроувом бойни только понаслышке, но это, конечно же, было не все. Смерть родителей повергла его в такое горестное смятение, какого он и сам не мог ожидать. Он так долго жил в Лондоне в отрыве от них, что начинал уже думать, не приведет ли это к некоторому отчуждению, однако оказалось — нет.
Но было и нечто более смутное, о чем он почти не задумывался, — психическая травма многих людей, коллективное потрясение, заставлявшее их прятать от окружающих и даже от самих себя воспоминания, жить с которыми было почти невозможно. Ник беспомощно копался в своем мозгу, пытаясь подобрать слова.
— Эми сегодня отдыхает, — сказал он наконец, — так что я тут совсем один.
Тереза огляделась по сторонам; единственными клиентами была парочка, сидевшая за одним из угловых столиков, да два молодых парня, игравшие в бильярд.
— Если нужно будет кого-нибудь обслужить, так мы прервемся, ничего страшного, — сказала она, снова повернувшись к Нику. — Да и вряд ли на это уйдет много времени.
Ник подошел к пивным насосам и нацедил себе кружку. Он проделал это с предельной тщательностью, чтобы точно до ободка и ни капли не расплескать, все время ощущая на себе взгляд Терезы. А потом вернулся и поставил кружку на стойку, между нею и собой.

— Я установила, что делал Гроув в тот день с утра, — начала Тереза. — Я могу точно расписать все его перемещения вплоть до того момента, как он покинул автозаправку «Тексако». Он уехал оттуда в два часа тридцать семь минут. Я знаю это точно, потому что полицейские дали мне возможность ознакомиться с дежурным журналом, и именно в это время им позвонила кассирша. Точно так же я могу проследить за его действиями после момента, когда началась стрельба. По данным полиции и показаниям одной из свидетельниц, он сделал первые выстрелы на Лондон-роуд без четырех минут пять. Для начала мне хотелось бы выяснить, чем он занимался два часа в промежутке.
— Вы что, не знаете, где он был?
— Я знаю, где он был часть  этого времени, — сказала Тереза. — Он навестил салон «Экс-экс» на Уэлтон-роуд, вы это имели в виду?
— Да.
— Там он пробыл считаные минуты. На вахте ведут регистрационный журнал, когда кто приходит и уходит, полицейские сняли с него копию, и я ее видела. Гроув пробыл в здании «Экс-экс» чуть меньше четверти часа, затем он ушел и направился в Старый город. Я повторила его путь, там все время под горку, и даже не спеша, нога за ногу, это заняло у меня менее получаса. Ну да, конечно же, Гроув тащил оружие, но даже если оно было тяжелое и он иногда останавливался передохнуть, два часа тут никак не наберется.
С улицы ворвались два припозднившихся клиента, и Ник пошел их обслужить. Вернувшись к Терезе, он подкинул в ее стакан несколько кубиков льда, она пустила туда же длинную струю содовой.
— Насколько я понимаю, вы успели уже навестить «Экс-экс»? — поинтересовался он.
— Да, но откуда вы знаете? — удивилась Тереза.
— Маленький город, — улыбнулся Ник, — люди такое подмечают. Виртуальная реальность все еще нам в новинку, а уж приезжая, которая сразу же начинает ею пользоваться, точно стоит того, чтобы о ней посудачить.
В действительности Эми узнала про «Экс-экс» от Дейва Хартленда, своего деверя, который видел там Терезу. Ник этого не скрывал, он просто никак не думал, что она знает этого человека.
— Да какая же это новинка? — пожала плечами Тереза. — Теперь чуть ли не в каждом американском городе есть свой пункт «Экс-экс». Когда я уезжала, одна из наших книготорговых сетей как раз начинала продавать франшизы. Да и у вас они везде открываются.
— Может, и так, — пожал плечами Ник, — но все равно «Экс-экс» для нас внове. В большинстве своем люди просто не понимают, как оно действует и зачем нужно. Я и за себя-то не слишком уверен, а вот вы, наверно, понимаете? — (Тереза промолчала.) — А так как это заведение стало ассоциироваться с Гроувом, среди местных поговаривают, что его нужно бы прикрыть.
— Бери он там напрокат порнофильмы, они говорили бы то же самое.
— Ну да, конечно.
— О'кей, — кивнула Тереза, — но вернемся к Джерри Гроуву. Вы знаете, чем занималась в это время полиция?
— Искали, наверное, убийцу миссис Уильямс и ее маленького сына — ну и человека, который стрелял на заправке.
— Это второе, что мне непонятно. По словам полицейских, они реагировали быстро и четко, ничего не упуская. Я говорила с начальником Булвертонского отдела, и он мне сказал, что проводилось служебное расследование и все их действия получили высшую оценку. И это правда, я читала доклад расследования. И все же мне кажется, что в действительности они провалили операцию. Их же просто нигде не было. Уж за два-то с лишним часа они могли бы сто раз сообразить, что где-то тут шляется бандит с пистолетом, однако, когда Гроув начал стрелять, это стало для них полной неожиданностью. Они послали на автозаправку патрульную машину, но до самого момента, когда им стали названивать из города, не было вызвано никаких подкреплений. А местное подразделение так и несло свою обычную службу. За время после прошлого июня чуть ли не все полицейские, так или иначе связанные с той бойней, были куда-нибудь переведены. Странное отношение к людям, заслужившим своими действиями столь высокую оценку. Очень похоже, что их начальство хочет что-то скрыть.
— С того времени многие уехали, — заметил Ник.
— Да, но у полицейских все это иначе. Должно быть  иначе.
— В нашей стране полицейских все время тасуют. Кто-то сам хочет перейти в другое подразделение, кого-то переводят по приказу, неужели это нужно объяснять?
— Нет. Извините. В общем, я хочу просто поговорить. Все это раз за разом прокручивается в моем мозгу, и мне самой хочется услышать, как я излагаю это в словах.
— А я удачно подвернувшийся слушатель.
— Да… но к тому же вы об этом много знаете.
— Меньше, чем вам кажется, — качнул головой Ник.
— Пусть даже и так. Но позвольте мне закончить, потому что есть и третье, чего я не понимаю. У Гроува имелись винтовка и пистолет, те самые, из которых он стрелял в тот день, по этому вопросу нет никаких сомнений. Его знакомая Дебби…
— Дебра, — поправил Ник.
— Правильно, Дебра. Вот, я же так и говорила, что вы многое знаете. Ну, так вот, Дебра говорит, что у Гроува только эти два ствола и были, он совсем на них свихнулся, все время чистил да смазывал, но никаких других у него не было.
— Этого никто никогда не оспаривал.
— А вы послушайте, ведь именно этим я сейчас и займусь. Насколько я поняла, у него было четыре ствола, а не два. Два, из которых он стрелял, а еще два были найдены в багажнике украденной им машины.
— А это имеет какое-нибудь отношение к делу?
— Я не знаю, имеет или не имеет, только выглядит все это очень странно. Оружие, из которого он стрелял, это пистолет и полуавтоматическая винтовка. Пистолет — «кольт олл-американ», довольно популярный в США. Винтовка — карабин «эм-шестнадцать», великое американское оружие. Оставим в стороне вопрос, как он добыл их в этой стране, — если очень хочется, способы всегда найдутся. Но зачем ему по две штуки и того и другого?
— А это точно, что по две штуки?
— Полицейские нашли «эм-шестнадцать» и «кольт» в багажнике украденной машины, еще одна «эм-шестнадцать» и еще один «кольт» были при нем.
— Точно такие же?
— Марка та же самая, а возможно, и модели, но тут я точно не знаю.
— Простите, но лично я не стал бы искать в этом что-то загадочное, — сказал Ник. — Скорее всего, это просто одни и те же, просто кто-то там что-то напутал.
— Машина Гроува была обнаружена на Уэлтон-роуд примерно в сотне ярдов от здания «Ган-хо». Она не была заперта. И она была сплошь заляпана отпечатками его пальцев. В машине нашли пистолет и винтовку, тоже с его отпечатками. Я видела отчет криминалиста, изучавшего место преступления, так что тут все однозначно. Кроме того, результаты баллистической экспертизы показывают, что именно из этого пистолета были убиты миссис Уильямс и ее сын, и именно из этой винтовки он стрелял в кассиршу автозаправки. Все вроде бы нормально. Проблема только в том, что точно такие же пистолет и винтовка были найдены после бойни.
— С такими же результатами баллистической экспертизы?
— Да.
— Так сколько же стволов у него было, два или четыре?
— По данным полиции — четыре.
— А вы сами их видели?
— Их уже нет в городе. Полицейские пытались узнать, куда их забрали, но было заметно, что их самих это не слишком волнует.
— А о чем, собственно, весь этот разговор? Все это не имеет никакого значения — кроме самого факта, что у него было оружие.
— О'кей, — кивнула Тереза. — Тогда я спрошу у вас нечто другое. Вы были знакомы с Джерри Гроувом?
— Нет, я никогда его не видел, даже и до того, как переехал в Лондон.
— А вы знаете кого-нибудь, кто был с ним знаком?
— Многие, а кое-кто из них и здесь бывает. Да чего там далеко ходить, вот они, — Ник кивнул в сторону парней, игравших на бильярде, — учились вместе с Гроувом в школе. И Эми его вроде бы знала. Он же был один из своих, из местных. Его тут половина людей знала, хотя больше так, по внешности, а друзей у него почти не было. После побоища, когда все узнали, чьих рук это дело, это стало настоящим потрясением. Трудно же все-таки ожидать, что человек, которого ты чуть не всю свою жизнь регулярно встречаешь на улице, вдруг взбесится, схватит винтовку и начнет всех вокруг убивать.
— Так вы думаете, что никто не мог бы этого предвидеть? — спросила Тереза.
— Конечно же нет. Гроув ничем особым не отличался от большинства молодых парней из этих новостроек: он был безработный, имел неприятности с полицией, но только по мелочам, ничего серьезного. Пил, конечно, но тоже умеренно, а когда появлялись свободные деньги, мог и наркотиками побаловаться. И весь такой тихий, спокойный. Это все потом вспоминали, какой он был тихий. Он был единственным ребенком, много сидел дома, мало говорил и всегда казался каким-то неприкаянным. Кое-кто считал его малость свихнутым — всегда что-то там коллекционировал, писал какие-то списки. Потом, при обыске, полиция нашла в его доме целую гору блокнотов, исписанных номерами машин. И там было не продохнуть от старых журналов, он никогда их не выбрасывал.
Ник замолк, хмуро глядя в недопитую кружку.
— Небогатая добыча, — заметила Тереза. — Только-только и хватает, чтобы никто не сказал, что полиция вообще ничего не делает. Им сошло с рук хреновое расследование.
— О чем это вы?
— А что, разве не понятно? Для начала стоило бы разобраться с оружием. Из чего Гроув стрелял, из чего убивал людей? Какие стволы он прихватил с собой из дома, какие оставил в машине, когда заходил в салон «Экс-экс», из каких потом стрелял в городе? Была ли винтовка, из которой он тут стрелял, той же самой, что и на заправке? А пистолет, который был при нем в конце, он тот же самый, что и в лесу? А если нет, то где он их добыл? Какое оружие он оставил в машине? Как могут два разных ствола дать одинаковые результаты при баллистической экспертизе? И нужно бы все-таки объяснить, почему полицейские показали себя полными идиотами. После стрельбы на автозаправке — ну что им стоило перекрыть дороги и тут же его задержать? А когда он начал стрельбу в городе, почему не прислали тут же нескольких снайперов?
— У нас здесь не принято действовать подобным образом, — сказал Ник и сам удивился, насколько чопорно это прозвучало. — Во всяком случае, пока не станет ясно, что иначе не обойтись.
— Ну да, и Джерри Гроув получает возможность разгуляться на просторе всего лишь потому, что вы — шобла кисложопых бриттов.
— В вашей Америке и похуже бывает, — обиделся Ник.
— Случается.
— Так это так был убит ваш супруг? — неуверенно спросил Ник, начинавший понимать, что ею движет.
Тереза отвернулась и стала разглядывать бильярдистов, кроме них, в баре никого уже не было.
— Да, — кивнула она. — Вы не ошиблись.
— Простите, пожалуйста, — вконец расстроился Ник. — Не знаю почему, но у меня совсем из головы это вылетело, а то бы я так не сказал.
— Я это заслужила.
Они замолчали под музыку автомата и сухое шелканье бильярдных шаров. Нику было стыдно за то, что он сказал, а еще больше за то, что он сказал это в жалком баре старой родительской гостиницы, куда люди заходят на пару часов, чтобы было не так скучно, как дома, и все равно продолжают скучать. Он стыдился, что никак не уедет из Булвертона, что слишком много пьет, что держится за Эми, что боится будущего, стыдился всего, что он делает.
— Ладно, — вздохнула Тереза. — А теперь, может, вы нальете мне бурбона?
— О'кей.
— Нет, я не хочу, — сказала она, но тут же подвинула вперед свой стакан. — Нет, все-таки хочу, но один, и не больше.

Глава 22

Жара стояла невыносимая, по радио оркестр Дюка Эллингтона исполнял «Ньюпорт ап». Тереза подала машину задом с тротуара на мостовую, развернулась и поехала по Тридцатой стрит на юг. Устроившись на сиденье поудобнее, она посмотрела на себя в зеркало заднего обзора и увидела озабоченное лицо пожилой чернокожей женщины.
— Приветик, Эльза! — сказала Тереза, улыбаясь своему отражению. — Махнем-ка мы в Мехико.
Руководствуясь дорожными указателями, она пересекла город, доехала до Монтгомери-фривея — хайвея 5 и свернула по нему налево, на юго-восток. По правую руку за пальмами и жилыми домами изредка проглядывало море. На станции сменили пластинку, теперь Арти Шоу играл «Я еду в Виргинию». До мексиканской границы было рукой подать. Тереза ехала и ехала, вскоре шоссе опустело, но в зеркале заднего вида все так же стояли корпуса Сан-Диего.
Где-то у горизонта поблескивало море, безмятежное и недосягаемое.
Смирившись, что никуда ей не доехать, Тереза вернула пистолет в бардачок. И подождала, пока доиграет Арти Шоу.
LIVER.

Тереза была мужчиной, взмокшим от жары, куртка снята, фуражка плотно напялена, глаза за темными очками, пистолет на ремне, жвачка во рту, зуд в паху. Ее звали офицер Джо Кордл, городская полиция Сан-Диего. Рядом стоял офицер Рико Патрессе, его пистолет лежал на белом капоте машины. Они дежурили на заслоне, перекрывшем хайвей 8 в трех милях к востоку от делового центра Сан-Диего. По другую сторону хайвея была точно так же припаркована вторая полицейская машина. Рядом с ней тоже стояли наготове два офицера. На случай попытки прорыва в стратегически важных точках шоссе размешалось несколько групп поддержки, по большей части — скрытно.
Дорожное движение в сторону Сан-Диего контролировали четверо вооруженных полицейских, расположившиеся группой на обочине. Они мельком осматривали каждую машину и давали ей знак следовать дальше. Их интересовал исключительно темно-синий «понтиак» сорок седьмого года выпуска, за рулем которого сидел белый мужчина по имени Уильям Кук. Второй мужчина, заложник, внешность и личность пока неизвестны, был связан и спрятан на заднем сиденье. Некоторое время тому назад этот «понтиак» был замечен и идентифицирован, он направлялся в сторону Сан-Диего. Было решено осуществить перехват на достаточном удалении от плотно застроенной части города, но достаточно близко к городской черте, чтобы позволить в случае необходимости быстрый доступ к медицинским учреждениям.
По радио пришло сообщение, что машина Кука снова замечена, она находится уже близко и продолжает приближаться. Ожидалось, что она подъедет к заслону в ближайшие несколько минут. Тереза сняла свой пистолет с предохранителя и тоже положила его на раскалившийся под солнцем капот машины. Она вытерла лоб рукавом, а затем они с Патрессе дружно сплюнули в придорожную пыль. Тереза отошла на шаг от машины. Она с интересом рассматривала окружающую обстановку: низкие холмы, чахлые деревца, заросли полыни, строй телеграфных столбов вдоль хайвея, сзади — здания Сан-Диего и далекие отблески моря. Тереза знала, что это и все, что за тем, что ей видно, ничего больше нет, однако то немногое, что она могла увидеть и пощупать, было безупречно, без сучка без задоринки, ничем не отличалось от реальности.
Она заложила руки за спину, сцепила пальцы и напрягла их с такой силой, что стали пощелкивать косточки. Своих ног она не видела, их заслоняли мощная, бочкой выпирающая грудь и не менее обширный живот. Она расцепила руки и немного их размяла, сжимая и разжимая кулаки и вращая кистями. На ее правой руке проглядывала сквозь заросли черного волоса татуировка — синее сердце с именем Тамми внутри. Почувствовав, что ладони взмокли, она вытерла их о собственный зад. Затем взяла свой пистолет, присела, положив левую руку на горячий металл капота, и прицелилась в сторону машин, замедлявших ход перед заслоном.
Рядом с ней Рико Патрессе делал то же самое, болтая параллельно о футболе: игра, предстоящая «Ацтекам» в субботу, обещает быть трудной, особенно если они выставят тех же защитников, что и на прошлой неделе. А по-хорошему им бы следовало…
Из-за угла появились две машины, а за ними синий «понтиак». Тереза и Рико пригнулись, указательные пальцы расслаблены, но в полной готовности мгновенно нажать на спуск.
— А спорим, он не остановится, — сказал Патрессе.
— Еще как остановится, — сказала Тереза и мысленно отшатнулась от звука собственного голоса, насквозь провонявшего табачным дымом и перегаром вчерашнего пива. — Нравится не нравится, терпи, моя красавица.
Они дружно рассмеялись. Ворочая языком, Тереза прилепила жвачку за зубами, чтобы не отвлекала, когда целишься.
Она услышала сзади машину и оглянулась, позволив себе на мгновение отвлечься. К заслону медленно приближался серебристо-голубой фургон «шевроле»; за рулем озабоченно щурилась старая, очень толстая черномазая женщина. Она растерянно смотрела на полицейских.
— Какая сука пропустила эту долбаную машину? — заорала Тереза, не сразу осознавшая, кто эта водительница.
— Назад, леди! — крикнул Рико Патрессе, не двигаясь с места.
И он, и Тереза отчаянно махали руками. Но фургон не реагировал, он уже проехал между двух полицейских машин и неуверенно двигался дальше. Он на несколько секунд оказался на линии огня, почти лишив их возможности что-нибудь видеть.
Тереза не столько видела, сколько знала, что «понтиак» продолжает приближаться. В конце концов громоздкий «шевроле» кое-как проехал, и в тот же самый момент Кук, или кто уж там был, увидел полицейский заслон. «Понтиак» резко клюнул носом, его зад занесло, завизжали покрышки, взметнулось серое облако пыли.
Из открывшейся водительской дверцы наполовину выпал, наполовину выбрался человек. Он распахнул заднюю дверцу и выволок оттуда человека со связанными руками. Заложник безвольно, тряпичной куклой обмяк на бетоне хайвея. Прикрываясь им, водитель вытащил из машины винтовку; он двигался очень быстро и обращался с оружием на редкость умело.
В этот самый момент с ним поравнялся фургон, глаза чернокожей водительницы, осознавшей, что происходит, расширились от ужаса. Она резко затормозила, подняв в воздух новую порцию пыли, видеть стало еще труднее.
— Делай его, Джо, — сказал Рико.
Тереза нажала на спуск, из-под багажника Куковой машины брызнули клочья бетона. Кук развернул ствол и дважды, почти без промежутка, выстрелил. Первая пуля пробила дверцу полицейской машины, вторая с визгом чиркнула по капоту, и левая рука Терезы онемела от яростной вспышки боли.
— Мать твою! — вскрикнула Тереза хриплым, срывающимся голосом.
— Джо, тебя ранило?
Но ее правая рука была в полном порядке, а боль не мешала целиться. Она отскочила в сторону и бросилась на землю под укрытие полицейской машины. Теперь-то вроде бы ничто не мешало стрелять, но только она поймала Кука на мушку, как снова все переменилось.
Черная тетка вылезла из машины и направила на Кука пистолет.
— Хэй, Джо! — крикнул Рико. — У свидетельницы пистолет! Пристрелить ее, что ли?
— Не суйся! Оставь это мне!
Кук по-прежнему был у нее на виду, и она выстрелила. И еще раз. И еще. Третья пуля швырнула его на землю. Лежавший рядом заложник пытался то ли встать, то ли отползти. Кук медленно, с видимым трудом сел, прицелился, выстрелил и снова упал.
Сноп песка и каменной крошки, ударивший Терезе прямо в лицо, заставил ее зажмуриться, она бросилась ничком на пыльный шершавый бетон, несколько секунд ждала следующего выстрела, а потом осторожно приподняла голову.
Судя по всему, ее последний выстрел оказался решающим. Кук лежал навзничь, его пальцы судорожно сомкнулись на цевье винтовки, направленной стволом прямо в небо. А затем они обмякли, разжались, и винтовка клацнула оземь.
Тереза встала, все время держа неподвижное тело на мушке, и вернулась к полицейской машине.
— Ну и что ты думаешь? — спросила она у Патрессе, задыхаясь и с трудом шевеля языком.
— Сдох, ты его сделал. А ты-то, Джо, сам-то ты как, в порядке?
— Да.
Они ступали медленно, осторожно, готовые выстрелить, чуть только Кук пошевелится. Подходили и другие полицейские, они тоже держали его под прицелом. Негритянка из фургона бросила пистолет и закрыла лицо ладонями, Тереза слышала, как она подвывает и всхлипывает.
Но Уильям Кук никому уже не был опасен, его голова откинулась под жутким, невозможным углом, лицо свело гримасой предсмертной муки, закатившиеся глаза смотрели куда-то внутрь, в непостижимые глубины. Без особой на то нужды, а так, на всякий пожарный, Тереза отфутболила прочь его винтовку.
Ее рукав насквозь пропитался кровью.
— Капец котенку, — подытожил Патрессе. — Ты бы, Джо, попросил кого, чтоб посмотрели твою руку.
— Отдзынь, — огрызнулась Тереза и для полной уверенности, что Уильям Кук больше не встанет, шарахнула труп ногой в живот. — Как вы там, мэм, в порядке? — повернулась она к свидетельнице.
— В полном, красавчик.
— А как насчет лицензии на этот пистолет? У вас есть лицензия, мэм?
Затем Тереза отступила назад и еще раз окинула взглядом статичный пейзаж, дрожавший и переливавшийся в насквозь прокаленном воздухе.
Ничего любопытного больше не намечалось.
LIVER.

Copyright © GunHo Corporation in all territories 

Слова светились несколько секунд, а затем медленно, плавно померкли. Музыки при этом не было.

Глава 23

Как и обычно, Тереза ужинала в столовой гостиницы. Она держала в правой руке вилку, а локтем левой не давала закрыться книжке, пристроенной на столике. Ее радовало, что, кроме них с Эми, в столовой нет ни души. Эми обслуживала ее почти без слов, однако выглядела вполне приветливо. Несколько удивляло отсутствие американцев, и, когда Эми принесла кофе, Тереза спросила, не выписались ли они.
— Нет. Они сказали, что поужинают в ресторане. В Истбурн поехали вроде бы.
— Ищут еду себе по вкусу? Как вы считаете, удовлетворят их в Истбурне?
— Так вы уже знаете про еду?
— Да Ник что-то такое вскользь говорил. Капризные клиенты, привередливые.
Эми молча улыбнулась и отошла. Тереза ела медленно, словно через силу, потому что делать ей сегодня было нечего, кроме как засесть в баре, и она твердо решила сражаться с этим искушением как можно дольше. А что до дел, они у нее тоже были, пусть и ерундовые; в частности, следовало разобраться со счетами по кредитной карточке. Каждый сеанс «Экс-экс» обходился в приличную сумму. Размер ее кредита позволял вроде бы ни о чем не беспокоиться, однако она слишком поздно сообразила, что все счета будут направляться на домашний адрес. А так как ее там нет, никто по ним ничего не заплатит, пока она не вернется домой. На обороте карточки был напечатан круглосуточный телефон на случай недоразумений, она собиралась сегодня же позвонить и разобраться со всеми этими делами.
После долгого, изнурительного «Экс-экс»-сеанса Тереза была как выжатый лимон; дома при подобных обстоятельствах она попросту убила бы вечер: смотрела бы телевизор, делала всякие мелкие хозяйственные дела, писала письма, которые давно пора написать, перезванивалась со знакомыми. Здесь все это было либо невозможно, либо малопривлекательно, особенно идея звонить с гостиничного телефона на другой берег Атлантики. Да и время сейчас в Вашингтоне другое, все знакомые на работе.
Так что можно было никуда не спешить, читать себе да отхлебывать кофе. Запоздало сообразив, что Эми только из-за нее и задерживается, она со вздохом закрыла книжку и пошла наверх, неопределенно размышляя, что нужно сказать кредитно-карточной компании и как сказать это покороче.
Достав из сумочки магнитный ключ и почти уже подойдя к своему номеру, она вдруг заметила, что в дальнем, погруженном во тьму конце коридора кто-то стоит. По позвоночнику пробежал неприятный холодок. Из тени появился человек, он дошел до двери ее номера и остановился. Тереза тут же узнала Кена Митчелла, молодого парня, говорившего с ней раньше, и ее страх сменился раздражением. Вспомнилось, что и в прошлый раз он тоже поджидал ее у двери.
— Здрасьте, мэм. — Губы Митчелла изогнулись в деланно приветливой улыбке.
— Добрый вечер.
Тереза старалась его не замечать, но он занял такую позицию, что она не могла подойти к двери, не вступив с ним в прямой физический контакт. Уже здесь, в двух шагах от него, она чувствовала запах какой-то дорогой косметики: тонизирующего лосьона, масла для тела, средства для укладки волос. Он был в светлом, спортивного покроя костюме. У него был узкий, безукоризненно завязанный галстук с мелким неброским рисунком. У него были короткие, заботливо причесанные волосы. У него были ровные белые зубы и тренированное тело. Глядя на него, ей хотелось уничтожить его, растереть в порошок.
— Я уже давно пытаюсь вас найти, миссис Саймонс. Нам с вами нужно поговорить.
— Извините, пожалуйста, но я очень устала.
— Мы знаем, кто вы такая, агент Саймонс.
— И что с того?
— А то, что мы вынуждены сделать вам некое предложение. Мы находим ваше присутствие в этой гостинице вредным — для нас, естественно. Мы связались в Вашингтоне с начальником вашего отдела и установили, что вы находитесь здесь не по служебным делам.
— Я в отпуске, — сказала Тереза. Ей на мгновение стало любопытно, о чем там говорили эти люди с ее начальством. — Вы не будете так любезны позволить мне пройти в свой номер?
— Да, но только вы не совсем вроде как и в отпуске, потому что проводите здесь нечто типа частного расследования по делу Джерри Гроува. В ФБР говорят, что они ничего об этом не знают и не уполномочивали вас каким бы то ни было образом. Вы, мэм, преступаете пределы своей юрисдикции, разве не так?
— Это не ваше долбаное дело, и Бюро тут тоже ни при чем. Вы что, не слышали, что я в отпуске?
— Если я верно понимаю ситуацию, то, пока у вас есть жетон. Бюро сохраняет интерес ко всем вашим действиям. И хотите вы того или нет, но мы считаем это нашим делом. Мы поселились в этой гостинице на основании договоренности, что кроме нас в ней…
— Вот с гостиницей и разбирайтесь, — оборвала его Тереза, начинавшая всерьез опасаться, чего там эта гоп-компания наговорила ее начальству и сотрудникам. Словно без них заморочек мало. — Я тут ровно ни при чем.
— Думаю, вы скоро убедитесь, что у нас есть способы убрать вас отсюда.
— Валяйте, — лучезарно улыбнулась Тереза. — Немногие американцы находят в себе смелость идти поперек ФБР.
— А кто вам сказал, что я гражданин США?
— Ах, извините, ошиблась. А теперь не могли бы вы меня пропустить?
— Нам нужна вся эта гостиница, — снова сказал Кен Митчелл. — Поэтому мы нашли для вас номер в другой гостинице, в истбурнском «Гранд-отеле». Наша компания готова оплатить все расходы по переезду, и мы настойчиво предлагаем вам к завтрашнему дню освободить вашу комнату. Кроме того, мы требуем, чтобы вы прекратили пользоваться услугами филиала нашей компании, расположенного на Уэлтон-роуд.
— Что это с вами? — спросила Тереза. — Вы когда-нибудь слушаете или только говорите?
— Я-то слушаю, а вот вы? Мы хотим, леди, чтобы вы отсюда съехали.
— Объясните мне, с какой такой радости, и, может статься, я об этом подумаю.
— В данном случае мы требуем, чтобы гостиница была предоставлена в полное наше распоряжение. У нас есть контракт с менеджментом…
— А вот они так не считают.
— Они ошибаются, и, если контракт будет нарушен, это дорого им обойдется, очень дорого. А пока что, вы либо покинете гостиницу добровольно, либо мы подадим судебный иск о выселении. Выбирайте, что вас больше устраивает.
Митчелл как стоял, так и стоял; чтобы открыть дверь, Терезе пришлось бы его коснуться, а одна уже мысль об этом вызывала у нее тошноту. В слабой надежде, что он посторонится, она подняла на пробу правую руку, державшую карточку-ключ. Он не посторонился. Тереза опустила руку; она стояла в двух шагах от Митчелла, боясь его и ненавидя почти в равной степени.
— Есть и другие «Экс-экс»-провайдеры, — сказала она. — В Брайтоне есть такое заведение, вы же не можете помешать, чтобы я туда ходила?
— Да ходите вы куда хотите, лишь бы не в наш филиал.
— Зачем вам надо, чтобы я съехала?
— Вы путаете наши планы. Мы действуем по лицензии на изготовление софтвера, выданной нам в рамках проекта Валенсийского договора — общеевропейского соглашения, регулирующего свободу доступа к электронной информации. В США мы бы действовали по федеральной лицензии в соответствии с законом Макстивена. Знаете этот закон?
— Да, конечно.
В ее памяти что-то щелкнуло — прошлогодние курсы переподготовки; предмет, в который она не слишком вникала; области, объявляемые карантинными в интересах разработки софта; право посылать уведомление о необходимости удалиться.
— Здесь законы США не действуют, — продолжил Митчелл, — поэтому мы действуем в соответствии с их европейским аналогом. Валенсийские протоколы несколько мягче, но если применить их в полную силу, результат получается примерно тот же.
— Могу я взглянуть на вашу лицензию?
Лицензия появилась у него в руке, как кролик из цилиндра фокусника. Он развернул ее и держал неподвижно, под таким углом, чтобы Терезе было легче читать.
— О'кей, — кивнула она. — Но почему вы столько об этом молчали?
— А вы почему молчали, что вы федеральный агент?
— А как же персонал гостиницы? — спросила Тереза. — Их вы что, тоже хотите выгнать?
— Нет, они нам нужны.
— А почему только они, а не я?
— Потому что они были здесь, когда Гроув устроил бойню, а вас не было. У них есть воспоминания о случившемся, а у вас нет. Нас интересует то, что они помнят, и не интересуют ваши теории.
— У меня нет никаких теорий.
— Расскажите это кому-нибудь другому. Вы с головой ушли в свои теории. А мы этого не хотим. Ваше присутствие разрушительно.
— Не порите чушь, — раздраженно отмахнулась Тереза. — Вы же не можете по собственному бзику разгонять постояльцев каждой приглянувшейся вам гостиницы, никто вам этого не позволит.
— Вы так считаете, агент Саймонс? Может, поспорим?
— Хорошо, но по закону Макстивена вам бы полагалось послать предварительное уведомление. За семь суток. А как там про это в Валенсии?
— Быстро вы усекли. То же самое. За восемь суток, если уж быть совершенно точным.
Тем временем Митчелл спрятал свою лицензию, гораздо медленнее, чем перед тем доставал. Тереза смотрела, как он аккуратно сложил ее, поместил в тонкий кожаный бумажник и спрятал бумажник в задний карман. Он напоминал одного агента, знакомого ей по Ричмонду. Кэлвин Девор, так его звали, Кэл. Энди с ним тогда дружил. Забавный был парень, большое лицо и большие, как грабли, руки, но при этом — поразительно элегантные движения. Что-то с ним теперь, с этим Кэлом? Хороший мужик.
— Ну хорошо, — сказала она. — Будем считать, что я получила уведомление и имею восемь дней на раздумья. А теперь отдзынь, слышишь?
Говоря, она смотрела мимо Митчелла в дальний, окутанный тьмой конец коридора и думала, что нужно бы позвонить Кэлу, но это потом, уже из дома.
— Не берите меня за горло, миссис Саймонс, — взмолился Митчелл. — Восемь суток это…
— Может статься, я уеду и раньше. А пока что не лезьте ко мне ни с какими разговорами, о'кей?
— Хорошо, — раздраженно буркнул Митчелл, и Тереза окончательно поняла, что выиграла очко.
— А в чем дело? — поинтересовалась она. — Отчего весь этот шум?
— Мы не так уж часто прибегаем к праву на удаление, но ведь кроссовер проявляется далеко не везде. А у вас есть свой интерес к гроувскому сценарию, и этот интерес конфликтует с нашим. Вас интересует ситуационный кроссовер, а нас — провенантная целостность и линейная когерентность. А главное, у нас есть лицензия, а у вас нет.
— А что такое ситуационный кроссовер? — спросила Тереза, безнадежно утопавшая в этом потоке профессионального жаргона.
— Это то, что происходит при ваших тренировках. То, для чего Бюро применяет «Экс-экс». Они используют тренировочные сценарии нейтрализации и ареста. Вы входите в сценарий многократно, с разных точек зрения, и это производит невральный сдвиг. Опыт, приобретаемый в сценарии, изменяет ваше восприятие при следующем входе. Мы называем это кроссовером, и если он происходит во время программирования, софт безнадежно калечится. Когда мы завершим компиляцию, можете делать все, что угодно, ведь для того «Экс-экс» и есть, но пока мы кодируем регрессии и записи воспоминаний, нам не нужны никакие кроссоверы. Они калечат линейную когерентность.
— А это второе, что вас интересует, как оно там называется?
— Провенантная целостность. Провенантная — то есть связанная с источниками и…
— Когда-то я это знала — или думала, что знала.
— Так вот, начиная выстраивать параметры сценария, мы стремимся к воссозданию целостной картины. Все операции должны быть гладкими, без сдвигов. Прошлые события нужны нам такими, какими они были, или как их запомнили главные персонажи — что в сущности одно и то же. Можно строить программу, начиная с любой из точек, но только если мы сохраняем провенантность целостной и без перекосов. Понятно? Нам не нужны синдромы ложных воспоминаний, не нужны пересказы из вторых рук, не нужно ничего, придуманного пост-хок, не нужны ничьи россказни, и уж всяко не нужно, чтобы люди вроде вас путались под ногами, переосмысляя ход событий.
— Вы невероятны, — сказала Тереза. — Вам это известно?
— Да, — кивнул Митчелл. — За невероятность мне и платят.
— А что, для вас это и вправду имеет какое-то значение? То, о чем мы сейчас говорили?
— Это наша работа.
За время разговора Митчелл почти не сдвинулся с места, на его лице было все то же выражение бесстрастной упертости, однако угрозы уже не чувствовалось. До чего же молодо он выглядит, подумала Тереза и прикинула его возраст. Он мог быть лет на… на сколько?., лет на двадцать младше ее. Так вот, значит, чем занимается теперь молодежь, думала она. Раньше ты получал образование, а потом шел в бизнес, или юриспруденцию, или на государственную службу, а теперь ты учишься говорить на компьютерном жаргоне, уезжаешь на Тайвань, меняешь гражданство и пишешь софт для провайдеров виртуальной реальности. Каким бы казался он ей, будь она лет на двадцать младше?
— Ну хорошо, — сказала она. — Но мне все равно непонятно, чем мое пребывание в одной с вами гостинице…
— Пока вы здесь живете, вы разговаривали с управляющим? Или с этой его работницей?
— С Эми? Ну да, конечно.
— И вы спрашивали их о Гроуве?
— А что тут такого особенного, — пожала плечами Тереза. — Об этом здесь помнят и думают все, ведь это часть их жизни.
— Плохо то, что об этом говорите здесь вы, миссис Саймонс. И поэтому мы не хотели бы вас здесь видеть. Мы знаем, что вы уже говорили с матерью Стива Рипона, с полицейскими, с газетчиками, с семейством Мерсеров и с кем только не. Кроме того, вы посещали наше дочернее предприятие и гоняли там шаровары. Чтобы построить сценарий, нам нужны воспоминания многих людей, в том числе и этих. Причем нужны чистыми, без всяких внешних наслоений. Вы создаете здесь мощный кроссовер, и поэтому, леди, до полного окончания работы мы не хотели бы видеть вас не только в этой гостинице, но и вообще в этом городе.
— Вы заключили с городом контракт? Если я никуда не уеду, вы им тоже вчините иск?
Пусть не сразу, пусть только на мгновение, но Митчелл улыбнулся, и лицо его стало совсем другим. А вот что бы было, думала Тереза, попроси я его вторично показать лицензию? Ей хотелось еще раз посмотреть, как двигаются его руки.
— Позвольте задать вам один вопрос, — сказала она. — Вчера я спросила в салоне «Экс-экс», есть ли у них сценарии по Гроуву. И было похоже, что я задела больное место. Техник сказала что-то такое насчет «до или после», а затем и вообще замолкла.
— Правильно, — кивнул Митчелл. Он снова был бесстрастен и невероятен.
— Про что это вы? Что — правильно?
— Правильно, что она вам не сказала. А как ее, кстати, звали?
— Не скажу. Вы устроите ей неприятности.
— Похоже, вы все уже сказали. А имя ее я и сам могу узнать.
— Ничуть не сомневаюсь. Послушайте, сказали бы вы мне, о чем это она тогда. До или после — чего?
— Она спросила вас, хотите вы сценарий Гроува до того, как он начал стрелять, или после этого.
— А с какой такой стати их два?
— Вот в этом мы сейчас и разбираемся. Техник полезла не в свое дело.
— Так почему же все-таки их два? — повторила Тереза.
— Потому что на полпути между началом и концом Гроув зашел в наше заведение и воспользовался «Экс-экс»-сценарием. В смысле когерентности это был аберрантный поступок, но нам все равно нужно вклеить его в сценарий. И вся линейность полетит к чертям собачьим. В такой ситуации почти неизбежно появление петель, паразитных обратных связей. Прежде у нас никогда еще не было сценария, в котором кто-нибудь гоняет сценарий. Вы только подумайте, какой тут нужен объем кодирования!
— А где был Гроув после того, как он ушел из салона «Экс-экс», но до того, как начал стрелять?
— Вот-вот, — кивнул Митчелл, — к этому все и сводится. До или после? Вы насочиняли на этот счет уйму теорий, и все они ведут к мощному кроссоверу. Нам такого не нужно.
— Вас не переспоришь, — отрешенно махнула рукой Тереза. — Вы всегда, наверное, бьетесь до последнего.
— Пока не добьюсь результата.
— А вот мне сейчас нужно пройти в свою комнату, — сказала она.
Но Митчелл так и не сдвинулся с места, не уступил ей дорогу, и тогда она решила протиснуться мимо него.
Она шагнула вперед и подняла руку, чтобы вставить ключ-карту в замок. Митчелл стоял, прислонившись к дверному косяку. Между их лицами были считаные дюймы, и она снова почувствовала запах лосьона. И ей невольно представилось, как он стоит перед зеркалом голый по пояс с распылителем аэрозоля в руке, глядя на свое запотевшее отражение. В этой картине было что-то такое…
Его лицо чуть приблизилось.
— Что вы делаете в этом отеле, миссис Саймонс, совсем одна? — спросил он мягким, негромким голосом.
Тереза ощущала ритмичные удары его слов даже не ушами, а где-то в районе шеи, как вкрадчивое, почти музыкальное тактильное вторжение. По ее спине пробежали мурашки, лицо жарко вспыхнуло. Она повернулась и увидела Митчелла совсем рядом. Дюймах в десяти, и он смотрел ей прямо в глаза. Он был так молод; минули годы с того времени, когда…
Она снова сосредоточилась на замке, не желая показаться ему дурехой, не могущей совладать с современной электроникой. Она знала, что карту нужно вставить точно под прямым углом, иначе дверь не откроется и придется начинать все заново. Митчелл заговорил опять, едва выдыхая слова.
— Так в чем же дело, леди? — спросил он. — Вам хочется… этого?
Тереза бросила возиться с ключом, отшагнула назад и взглянула на Митчелла.
— Что вы сказали? — спросила она, пытаясь скрыть свою растерянность.
— Почему вы здесь совсем одна, агент Саймонс? Если вам хочется, я полностью к вашим услугам.
Тереза ничего не сказала.
Наступило долгое молчание; Митчелл смотрел на нее и смотрел, и она отвела глаза. Но даже и не видя, она ощущала его всего — его поджарое мужское тело, его дорогую, отлично сидящую одежду, его тщательно причесанные волосы, головокружительный запах дорогого лосьона, спокойный голос, серые глаза, гладко выбритый подбородок, точные движения его рук, его молодость, его близость и его упрямое нежелание хоть на шаг отступить. Митчелл поднял правую руку ладонью вперед вровень с ее губами.
— Вы знаете, что я могу ею сделать, — шепнул он почти беззвучно.
— Может, зайдете ко мне на минуту? — спросила Тереза.
И наконец он отступил в сторону, позволив ей заняться замком, и она вставила ключ-карту с первой же попытки, радуясь, что не опозорилась у него на глазах, и что не вышло задержки, не было лишнего времени подумать, что же это она делает.
Дверь открылась в полутьму, свет был только тот, что проникал в комнату от уличных фонарей; она вошла первая, а Митчелл следом. Он захлопнул дверь ударом ноги. Обуреваемая желанием, поворачиваясь к нему, она отбросила в сторону и свою сумочку, и трепаную книгу в бумажной обложке, и ключ-карту в пластиковом чехле и услышала, как они попадали на пол. В спешке и суматохе их лица столкнулись, губы вдавились в губы, зубы скрипнули по зубам. Ее язык алчно просунулся ему в рот и ощутил чистый, прохладный, чуть сладковатый вкус, словно Митчелл только что ел яблоко. Она рывком, не жалея пуговиц, распахнула блузку и притянула его крепкое молодое тело к своим грудям, ее руки метались по его спине, по узкой талии, по маленьким упругим полушариям ягодиц.
Его пальцы остановились на ее затылке, на крошечном клапане, дразня его ритмичными прикосновениями. Его другая рука легла ей на грудь, легко и нежно, как аэрозоль из распылителя.

Через час Митчелл ушел, она осталась в постели среди беспорядочно разбросанных простыней, подушек, покрывал и одежды. Все еще голая, она повернулась на бок, протянула руку и положила ее туда, где минуты назад лежало его тело. Она удовлетворенно вспоминала то, что они только что делали, и что она тогда ощущала, как захватил ее и понес сокрушительный поток облегчения. Спать ей совсем не хотелось, она чувствовала себя бодрой и хорошо отдохнувшей.
Ее окружал неотступный, неистребимый мужской запах, он был на всем — на простынях, на ее коже, на губах, в волосах, под ногтями. Потом ей стало холодно, она натянула халат, подобрала гребенку и села на краю кровати, расчесывая всклокоченные волосы, глядя в стену, ругая себя, думая о Кене Митчелле и вспоминая Энди.
Они, эти двое, занимали в ее мыслях равно важное место; это было нехорошо, но не подлежало сомнению. Впервые со смерти Энди ее чувства к нему изменились из-за встречи с другим человеком.
Возможно, это был знак, что жизнь продолжается.
Но чуть позже, когда Тереза легла и укрылась одеялом, ее охватило запоздалое, а потому еще более мучительное чувство вины за предательство, за измену человеку, которого она любила так сильно и так долго.
— Прости меня, Энди, — пробормотала она. — Но ведь я в этом нуждалась. Да, нуждалась, и ни хрена тут не попишешь.

Глава 24

Они снова втиснули свой громадный фургон рядом с ее машиной, почти не оставив места, чтобы выехать.
Тереза остановилась на пороге гостиницы, пытаясь разобраться в обстановке. Хотя и случалось, что Кен Митчелл и его коллеги садились в фургон и уезжали по каким-то делам, большую часть времени они использовали его прямо здесь, в качестве мобильного офиса. Увидев, что спутниковая тарелка смотрит куда-то в небо, Тереза нырнула назад и закрыла за собой дверь. Многотрудное высвобождение машины из плена неизбежно привлечет их внимание.
Она решила дойти до салона «Экс-экс» пешком; погода была прекрасная, словно нарочно для прогулок, да и на город посмотреть не мешает. Не говоря уж о том, что пару дней назад у нее появилась идея и было самое время эту идею опробовать.
Тереза вышла на Истбурн-роуд и направилась к церкви Святого Стефана. Этим свежим прохладным утром, когда магазины уже открылись, немногочисленные пешеходы спешили по каким-то своим делам, а по мостовой буднично сновали машины, было нетрудно представить себе переполох, поднявшийся здесь, когда Гроув начал стрелять. Все движение, конечно же, встало, но уже чуть подальше от гостиницы водители не слышали выстрелов и не понимали, в чем причина задержки. Тереза буквально видела, как они переводят двигатели на холостой ход и сидят в машинах, ожидая, когда рассосется временная, как им думалось, пробка. И все они были прекрасными мишенями. Из людей, пострадавших от пуль Гроува, шестеро были убиты на этом коротком участке Истбурн-роуд, прямо в своих машинах, многие были ранены. Те, что посчастливее, сумели выскочить наружу или спрятаться под сиденье и переждать там, пока Гроув пройдет.
Церковь Святого Стефана стояла на углу Хайд-авеню, по которой можно было подняться на Гребень в объезд узких улочек Старого города; именно этот путь облюбовала Тереза для походов к зданию «Ган-хо» и назад. Рядом с церковью Хайд-авеню выглядела вполне достойно, хорошие дома и много зелени, но выше начинались массивы сплошной жилой застройки, изредка перемежавшиеся какими-то заводиками. С верхней, перед самым выходом на Гребень, части улицы можно было видеть значительную часть города и далекое море, однако были в Булвертоне точки и поудобнее, с куда лучшими панорамами.
Изучая карту города, Тереза подметила, что эта его часть сплошь изрезана дорожками, тропинками и проулками, известными среди местных под обшим названием «сквозняки». Эти сквозняки образовывали непрерывную путевую сеть, целиком лежавшую на задворках домов и лишь изредка пересекавшую настоящие улицы. По прикидкам Терезы, она могла бы пройти сквозняками большую часть пути от Уэлтон-роуд до салона «Экс-экс».
Она перешла Хайд-авеню, обогнула индийский ресторанчик, торговавший навынос, и углубилась в узкий, мощенный плитняком проулок, первый из сквозняков. С обеих сторон проулка тянулись глухие стены соседних домов, а сверху нависал второй, выступающий этаж одного из них. Звуки уличного движения быстро затихли позади, и лишь дробный стук ее металлических набоек гулко отдавался в замкнутом пространстве.
Очень скоро, еще в самом начале проулка, Тереза ощутила знакомые симптомы: закружилась голова, где-то на краю поля зрения засверкали ослепительные, хоть и невидимые искры, и она остановилась, не решаясь идти дальше. Нужно же было знать, что сегодня, после ночи, проведенной почти без сна, приступ мигрени более чем вероятен.
Она стояла, держась рукой за стену, глядя на выщербленный плитняк и почти через силу сдерживая тошноту. Когда становилось немного полегче, она пыталась решить, идти ей дальше или плюнуть на все планы, вернуться в гостиницу, принять таблетку и попытаться уснуть.
Она ничего еще не решила, когда сзади на улице загрохотали выстрелы.
Звуки были настолько громкие, что Тереза инстинктивно пригнулась. Стрельба велась из полуавтоматической винтовки, в промежутках между выстрелами она отчетливо слышала быстрое деловитое клацанье механизма перезарядки — звук, все еще бывший для нее гипнотическим.
Тереза оглянулась, в прямоугольнике дневного света четко рисовался неподвижный автомобиль. В голове мелькнула дикая мысль: все машины на Истбурн-роуд встали, потому что рядом свирепствует, никого не жалея, новый убийца.
Она поспешила назад, почти пластаясь для прикрытия по шершавой кирпичной стене. Яркий солнечный свет ослепил ее, Тереза на мгновение зажмурилась, а потом вскинула руку козырьком и попыталась разобраться в происходящем. Она стояла у выхода из проулка, не решаясь выйти на открытое место. Машины, спускавшиеся с Гребня по той стороне Хайд-авеню, проезжали у перекрестка с Истбурн-роуд на зеленый и поворачивали — одни налево, другие направо. Их моторы и покрышки шумели самым будничным образом. И — никаких признаков паники, никаких вооруженных убийц.
Тем временем светофор переключился, и движение пошло в другую сторону. Машина, увиденная Терезой напротив входа в проулок, поехала вместе с остальными, ее водитель удивленно оглядывался, не в силах понять, почему эта женщина не спускает с него глаз.
Все еще опасаясь неведомого стрелка или даже, что много тревожнее, снайпера, Тереза стояла в устье проулка и смотрела на проезжающие машины. Все это было крайне загадочно: с одной стороны, она ошиблась, ведь вокруг царили мир и спокойствие, но с другой стороны, она же слышала эти выстрелы, они прозвучали так близко и так отчетливо, что не могли ей просто показаться.
Через пару минут Тереза решила продолжить свой путь, однако теперь нервы у нее были на взводе. Выйдя из просвета между зданиями — дальше проулок огораживали проволочные сетки, — она огляделась по сторонам, на случай, если воображаемый стрелок успел зайти с этой стороны. Там, где проулок уперся в чей-то сад и разошелся налево и направо, Тереза оглянулась. Сзади путь был свободен, она видела проезжающие по Хайд-авеню машины.
Затем она подняла глаза.
На крыше соседнего с рестораном дома был человек.
Тереза пригнулась и стала искать укрытие, но тут же осознала, что этот  человек уже ничем ей не опасен. Она снова нашла его глазами. Человек лежал головой вниз на ближнем скате черепичной крыши, и лишь нога, застрявшая между стойками деревянных лесов, не давала ему соскользнуть дальше. В него стреляли, и не раз. Кровь, сочившаяся из его головы и груди, стекала по черепице, по доскам деревянных лесов.
Сердце Терезы бешено колотилось, руки дрожали. Ее обуревали прямо противоположные побуждения: окрикнуть этого человека, завопить от ужаса, позвать кого-нибудь на помощь, бежать куда глаза глядят, вскарабкаться по лесам и помочь, если он вдруг еще жив.
Ничего такого она не сделала. Она просто стояла, дрожа от страха, и смотрела на мертвеца, повисшего на крыше.
Истошно выли сирены «скорой помощи», гремел искаженный мегафоном голос. Чуть в стороне, поближе к Старому городу, в небе висел вертолет. Опять застучали выстрелы, не так уже громко.
Тереза развернулась и побежала по проулку на выход. Впереди, в четком прямоугольнике света время от времени проезжали машины. Вылетев на Истбурн-роуд, она почти наткнулась на женщину, толкавшую коляску с близнецами.
— Человек! — крикнула Тереза, задыхаясь и с трудом артикулируя слова. — На крыше! Там, там! Человек на крыше!
Голос Терезы сорвался, и она долго, натужно закашлялась.
Женщина взглянула на нее, как на сумасшедшую, и покатила коляску дальше. В полном уже отчаянии Тереза стала искать глазами, кто бы мог ей помочь.
По улице буднично снуют машины, сирен не слышно, и даже вертолет куда-то исчез. Тереза посмотрела налево и направо; в одном направлении улица сворачивала к железнодорожному мосту, в другом — пропадала из виду среди старых краснокирпичных зданий и безликих бетонных жилых корпусов.
Она снова взглянула на крышу, с которой свисал человек.
Оттуда, где она сейчас стояла, его не было видно, не было видно и лесов. Новая загадка: она же своими глазами видела, что леса возведены до высоты дымовых труб и перекидываются на эту, фронтальную часть крыши. Их должно быть отсюда видно. Она вернулась проулком к тому месту, где он расходился направо-налево, и обернулась.
На крыше лежал человек, застрявший ногой в лесах. Где-то пугающе близко — стрельба, вой сирен, стократно усиленный голос. В конце проулка, в крошечном отсюда прямоугольнике света, ничто не движется.
Тереза закинула руку за голову, нащупывая клапан.

Глава 25

К этому времени Тереза уже столько раз просматривала каталог сценариев, что перестала в нем путаться, однако количество и разнообразие предлагаемого софта, а также сложная организация самой базы данных продолжали ее несколько пугать.
Бесконечно множащиеся варианты создавали восхитительное чувство свободы, делали Терезу привередливой. Стоило ей кликнуть новый выбор, как появлялось бессчетное количество опций, каждая из них расходилась на бессчетное количество опций низшего уровня, каждая из которых открывала бессчетное множество разнообразных вариантов, и каждый из этих вариантов представлял собой самостоятельный, поразительно законченный мир, полный звуков, света, движений, событий, опасностей, путешествий, физических ощущений. Едва ли не каждый сценарий был связан отсылками с множеством других. Войдя в любой из них, ты обретал колдовское ощущение безбрежности, возможности скитаться и исследовать, не сдерживая себя страхом перед грозящими опасностями.
Экстремальная реальность была ландшафтом расходящихся дорог, бессчетные разы пересекавших друг друга, вечно манивших к чему-то новому, увлекая, но никогда не приводя к пределам постигаемого мира.
Сегодня Тереза выбирала сценарии осторожно, стараясь прикинуть, сколько реального времени уйдет на каждый из них и сколько придется ей пробыть в экстремальной реальности. За последние дни она нехотя осознала, что не стоит с этим делом так уж усердствовать.
Она ограничила себя тремя взаимно не связанными сценариями с повтором по требованию. Два первых были из тех, которые использовались для фэбээровских тренировок и поднадоели уже Терезе, несмотря на впечатляющую достоверность ощущений. Но ведь скоро опять на работу, и можно было только гадать, чего там наплел про нее Кен Митчелл. Самостоятельное, в нерабочее время и за свои кровные деньги приобретение нового опыта на тему «нейтрализация и арест» может быть зачтено ей в плюс — если будет нужда в каких-то там плюсах. Но усердие усердием, а скука скукою, и потому она решила поэкспериментировать, выбрав третьим короткий сценарий, изображавший серьезное ДТП; по замыслу авторов, юзер научался предвидеть несчастные случаи, а также их избегать.
Но и сделав этот последний выбор, Тереза не ушла из каталога. Ей хотелось чего-то другого, чего-то не связанного с риском и ответственностью. Жизнь отнюдь не исчерпывается перестрелками и транспортными авариями, ее манили и многие другие приключения тела и разума, особенно — тела.
Она была в чужой стране, одна, никому здесь не известная. Ей хотелось слегка поразвлечься.
Тереза не смущалась своих интересов, но у нее были большие опасения, что о них узнает персонал. Как магнитом притягивала возможность познакомиться с новыми гранями жизни — и страшила сама уже мысль, что у этого знакомства могут быть свидетели.
А потому она не спешила с выбором, а раскрыла сперва руководство для пользователей, лежавшее на столике рядом с компьютером, и нашла в нем главу о мерах предосторожности.
Руководство было написано не примитивным человеческим существом, а сдвинутым на технике гением; работы подобного рода не редкость, читать их трудно, а понять почти невозможно. Но упорство, как и вера, двигает горы, и Тереза нашла-таки утешительные указания: выбирая сценарий, пользователь мог закодировать свой выбор. Исходно это было связано с программированием наночипов. По умолчанию им присваивались коды, доступные техническому оператору, однако пользователь мог заменить их другими, известными только ему.

Чтобы активировать защитные средства, пользователь должен обратиться к следующей опции… 

Тереза обратилась к следующей опции, а затем сделала окончательный выбор сценария. В самый последний момент оказалось, что это шаровара, придав ее предвкушениям особую остроту. Наночипы программируются быстро. Тридцать секунд спустя периферийное устройство положило на стол герметически закрытый пластиковый пузырек; в нетерпении поскорее начать, Тереза взяла его и понесла в отведенную ей кабинку.

10 января 1959 года; Тереза была жандармом, патрулировавшим ночью эмигрантский квартал Лиона.
Ее звали Пьер Монтень. У нее была жена по имени Агнес и двое детей, семи и пяти лет от роду. Булыжная мостовая блестела от мерзкого, ни на секунду не прекращавшегося дождя. Над входами в клубы и рестораны горели одинокие лампочки, по улицам носились машины, отчаянно гудя и почти не соблюдая правил. Тереза пыталась думать по-французски, на языке, ей не известном. В состоянии, близком к панике, она заставила себя перейти на английский. Все вокруг было черно-белое.
С самого начала Тереза заметила нечто новое: в этом сценарии у нее было больше возможностей выбора, больше контроля. К примеру, когда она подключилась, Пьер Монтень остановился на полушаге и чуть не рухнул ничком; его напарник, Андре Лепас, удивленно оглянулся. Тереза тут же ослабила свое влияние на Монтеня, и жандармы двинулись дальше.
Они подошли к маленькому, без всяких претензий арабскому ресторанчику с некрашеной деревянной дверью и большим запотевшим окном. Над дверью висела от руки написанная вывеска: «La Ch?vre Algerienne». Монтень и Лепас уже было прошли мимо, но тут их, видимо, кто-то заметил. Из распахнувшейся двери на улицу с криками выбежали два человека, один из которых был, похоже, хозяином.
Тереза и Лепас оттолкнули их с пути, вбежали в ресторанчик и тут же увидели, что какой-то парень приставил к горлу молодой, смертельно перепуганной женщины длинный нож. Все, кто при этом присутствовал, громко орали, в том числе и Лепас. Пьер Монтень не могла принять участие в этом развлечении, потому что не знала французского.
И она вспомнила LIVER.

Англия, Беркшир, 19 августа 1987 года. Сержант дорожной полиции Джеффри Веррик — так звали теперь Терезу — сидел рядом с водителем в патрульной машине быстрого преследования, ехавшей по шоссе М4 в пятидесяти милях к западу от Лондона. Редингское полицейское управление оповестило об инциденте со стрельбой в беркширском поселке Хангерфорд. Всем подразделениям немедленно проследовать на место инцидента. Соблюдать максимальную осторожность. Руководителем операции назначается…
— Слышал, Трев? — спросила Тереза водителя, констебля Тревера Нанторпа. — Следующий съезд, развязка четырнадцать.
Чтобы расчистить себе дорогу, Трев включил фары и голубую мигалку. Поворот на Хангерфорд был совсем рядом, и уже через пять минут после тревожного сообщения их машина неслась по объездной дороге к круговой развязке.
— Слышь, Трев, ты пропусти дорогу на Хангерфорд, — сказала Тереза. — Гони по кругу дальше.
— Так мы же, сардж, вроде как в Хангерфорд.
— Гони по кругу, — повторила Тереза. — А потом сворачивай на Уонтидж.
Почти ставя машину на два колеса, Трев мгновенно проскочил три четверти «карусели» и выехал на дорогу А38 в северном, уонтиджском направлении. Теперь они ехали не к Хангерфорду, а прямо от него. Попутные машины снова разбегались по сторонам или прижимались к обочине и тормозили.
Пришло новое сообщение, призывавшее все мобильные группы незамедлительно прибыть в Хангерфорд: взбесившийся маньяк убил десять с лишним человек, он все еще на свободе и стреляет во все, что движется. Тереза подтвердила, что сообщение принято и что они спешат на место происшествия.
— Да куда это мы, Джефф, — продолжал удивляться Тревер, гоня машину не туда, куда следовало по сценарию. Мимо мелькали живые изгороди, заборы и закрытые ворота частных дорог. — Так же в Хангерфорд не попадешь.
Тереза ничего не ответила, а только выключила надсадно завывавшую сирену, повернулась к боковому окну и стала смотреть на небо и деревья, на бесконечно сменяющиеся пейзажи летней Англии, а они все мелькали мимо, все манили к неведомому, на край реальности.
А затем резко тряхнуло, и реальность подверглась почти разрушающему испытанию на прочность.
Сценарий взбрыкнул и вернулся в нормальное русло, Трев нажал на тормоза, и машина завизжала покрышками по пыльной сельской улице. В одно мгновение они оказались на хангерфордской Хай-стрит перед гостиницей «Медведь», подъезды к которой были блокированы полицейским кордоном.
Припарковав машину, они достали из багажника бронежилеты, надели их и приступили к работе.
В полном разочаровании от неудачи, Тереза вспомнила LIVER.

Copyright © GunHo Corporation in all territories

Все время, пока слова не померкли, было слышно электронное жужжание. А музыки не было.

К северу от Лос-Анджелеса Тереза ехала через горы по серпантинным петлям хайвея 2, это было 15 мая 1972 года. В открытую машину лился яркий солнечный свет, по радио играл Фрэнк Заппа, на соседнем сиденье уютно свернулась ее девушка.
На одном из поворотов шедший впереди грузовик не справился с подъемом, свалился набок, заскользил, все ускоряясь, по шоссе и врезался в их машину — с вполне естественным результатом.

К северу от Лос-Анджелеса Тереза ехала через горы по серпантинным петлям хайвея 2. это было 15 мая 1972 года. Она сбавила скорость, прижала машину к самой обочине и повернула назад, теперь они мчались под уклон, поднимая в воздух тучи песка и пыли.
Проехав десять миль в направлении города, она свернула налево, на фривей, ведущий к Лас-Вегасу, и приготовилась к долгой поездке. По радио играл Фрэнк Заппа. Подружка деловито забивала косяк. На выезде в пустыню шоссе превратилось в расплывчатое пятно, рокот мотора застыл на одной ноте, так что нечего было видеть и нечего делать.
Когда исчезли все сомнения, Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER.

Жара, яркие лампы, ощущение тесной, режущей тело одежды — все это возникло сразу, без предупреждения. Тереза пару раз моргнула и попыталась рассмотреть, что происходит вокруг, но ее глаза не успели еще привыкнуть к ослепительному свету. Люди, стоявшие за пределами освещенного круга, не обращали на нее внимания.
Подошедшая женщина пошлепала ее по лбу и носу пуховкой с пудрой.
— Потерпи еще чуточку, Шен, — сказала она безразличным голосом и снова ушла в тень.
Шен, подумала Тереза. Меня зовут Шен. Почему я сразу-то этого не знала? Полная любопытства, Тереза опустила глаза и увидела на себе некое подобие ковбойской одежды. Попытавшись ощупать свою прическу, наткнулась рукой на ковбойскую шляпу, тесемки которой болтались рядом с ее лицом. А еще на ней была рубашка из материи в яркую крупную клетку. Оттянув рубашку пальцем, она увидела краешек черного кружевного бюстгальтера, явно имевшего каркас. У нее были груди, роскошно выпиравшие над чашечками, о чем она раньше могла лишь мечтать. Кожаная мини-юбка почти не прикрывала ноги, обтянутые прозрачными шелковыми чулками. Проведя по ноге ладонью, она нащупала наверху, уже под юбкой, нечто вроде пояса с подвязками. Она поневоле чувствовала свои трусы — слишком тесные, они неприятно врезались в тело. Высокие, до колен, сапоги были из белой телячьей кожи, они жутко жали в ступнях.

*** SENSH ***

При малейшем движении рубашка неприятно перекручивалась и начинала резать под мышками. Продолжая изучать обстановку, Тереза обнаружила, что сидит, как на насесте, на высоком табурете перед полированной стойкой. За стойкой было место, где полагалось бы стоять бармену, а за этим местом висело на стене зеркало в резной золоченой раме. Тереза увидела свое отражение, и оно ее немало позабавило.
Ее лицо было размалевано, как базарная вывеска: фиолетовые с черным обводом тени и килограмм туши на ресницах, белый тональный крем, слой румян в палец толщиной и блеск для губ, похожий на мокрый красный пластик. Попытки той женщины запудрить блеск испарины не увенчались особым успехом. Из-под ковбойской шляпы свисали длинные рыжие пряди.
Тереза выпрямилась и передернула плечами, чтобы хоть как-то примять на себе неудобную, тесную одежду. Затем попыталась одернуть подол мини-юбки.
Рядом с ней стоял мужчина, тоже одетый ковбоем. У него были длинные висячие усы — накладные, конечно же, и бородка, тоже накладная. Он опирался левым локтем о стойку, а в правой руке держал какой-то таблоид, развернутый на спортивной странице. Терезу он словно и не видел. Она подумала, что ей бы полагалось знать его имя, однако по той или иной причине эта информация в исходный пакет не попала.

*** SENSH ***

Она попыталась рассмотреть, что происходит за пределами освещенного круга. Там занимались своими делами по крайней мере четверо мужчин и та самая женщина, что к ней подходила. Свет мешал рассмотреть их лица. Один из мужчин был тоже одет ковбоем. Что происходит дальше, за ними, было вообще не разобрать, но у Терезы сложилось впечатление, что там пусто и что эта маленькая декорация, салун на Диком Западе, — единственное, что есть в довольно обширном зале.
А еще была тренога с большой видеокамерой. Другую камеру, чуть поменьше, держал в руках один из мужчин, он что-то налаживал в аккумуляторной батарее, висевшей у него на поясе.
Мужчины о чем-то посовещались, а затем один из них, лысый коротышка в грязной футболке, украшенной изображением листика конопли, вышел в освещенный круг.
— Ладно, ребята, делаем еще один дубль, — сказал он, и Тереза с удивлением узнала британский акцент. — Тишина, пожалуйста! Всем занять свои места. Шенди, Люк, вы готовы? — (Тереза сказала, что да, а мужчина с накладными усами молча спрятал газету под стойку.) — Ну, тогда начинаем.
Шенди и Люк. Тереза взглянула на Люка, и тот ей подмигнул.

*** SENSH ***

Тереза ожидала, что режиссер крикнет что-нибудь вроде «МОТОР», но в этом, как видно, не было необходимости. Обе камеры тут же включились, о чем говорили красные огоньки, вспыхнувшие рядом с объективами. Не ожидая особого приглашения, Люк шагнул вперед, грубо схватил ее и попытался поцеловать. Тереза начала было отбиваться, но через несколко секунд заставила себя расслабиться и не мешать ходу сценария. Она чувствовала, что части ее тела и сознания, подконтрольные Шенди, тоже сопротивляются, но не слишком убежденно. После непродолжительной вяловатой борьбы Люк ухватил Терезину рубашку двумя руками и сильно рванул. Тереза услышала треск «липучки», явно свидетельствовавший, что пуговицы фальшивые, только для вида. Ее непомерные груди явились миру во всем их сказочном великолепии.
Шенди обернулась, схватила со стойки бутылку и с размаху опустила Люку на голову. Бутылка разлетелась с неубедительным треском, ничуть не похожим на звук бьющегося стекла. Люк попятился, помотал головой и снова бросился в атаку.

*** SENSH ***

На этот раз он рванул двумя пальцами кружевную ленточку, соединявшую половинки бюстгальтера. Бюстгальтер разорвался столь же легко, как до него рубашка, и упал на пол. Отшвырнув его ногой, Люк зарылся лицом между ее грудей, ухватил их руками и прижал к своим щекам. Тереза почувствовала, как колется его щетина, и экстатически застонала. Оператор с ручной камерой подошел поближе.
Секунд еще десять Люк продолжал мусолить ее груди, а затем ситуация переменилась. На залитую светом площадку вышел ковбой.
Он ухватил Люка за шкирку, оторвал его от Терезы и шарахнул кулаком по голове. Тереза видела, что удар прошел мимо на добрую пару дюймов, но голова Люка дернулась назад, он отшагнул, бессмысленно размахивая руками, и рухнул на столик и два стула, каковые тут же и разлетелись. Телекамеры зарегистрировали эти события и без задержки вернулись к самому интересному.
Нежданный спаситель смотрел на Терезу с очевидным, несколько переигранным удовольствием; его правая рука поднялась и начала поглаживать ее голую грудь. Шенди пробежала по губам кончиком языка, ее соски напряглись. Она провела ладонью по его ширинке сверху вниз, и Тереза с удивлением нащупала там мощное вздутие. Его бедра медленно раскачивались, так продолжалось некоторое время.

*** SENSH ***

— Давай, Шен! — крикнул из темноты режиссер. — Приступай к делу!
Шенди намеренно медлила, вновь и вновь обегая губы кончиком языка, но после повторного окрика все-таки протянула руку к джинсам ковбоя и медленно потянула молнию.
То, что выперло оттуда, не могло не произвести впечатления — равно как и занятия, к которым приступили, не теряя ни минуты, Шенди и ковбой. Тереза просидела до конца спектакля, думая о том, как же мало знала она прежде о некоторых номерах сексуальной акробатики, как умело и зажигательно исполняла их Шенди, как много поспешного удовольствия они приносят и как же мало в них такого, что стоит знать.
Но в конце концов все завершилось; понимая, что продолжения ждать не стоит, Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER. Шенди шла к душевой кабинке, прижимая к груди до смешного маленькие детали своего костюма.

* * * You have been flying SENSH Y'ALL * * *
* * * Fantasys from the Old West * * *
* * * Copyroody everywhere — doan even THINK about it!! * * *

В возвращении, не очень охотном, к действительности Терезу сопровождала тупая оглушительная музыка, кое-как сляпанная из барабанного ритма и бесконечно повторявшейся последовательности трех простейших аккордов.

Перед сном Тереза, все еще жившая впечатлениями прошедшего дня, достала из сумочки блокнот и нашла в нем чистую страницу. И долго на нее смотрела.
В конце концов она аккуратно, почти каллиграфическим почерком, написала:

Энди, любимый мой, — я в этом не нуждалась. Прости меня, пожалуйста, такого больше не будет никогда. Хотя, в общем-то, это было довольно приятно. Как мне кажется. И уж во всяком случае, это было интересно. 

Это было не то, что ей хотелось сказать, и даже не то, что она думала. Не было там ничего такого уж интересного. Ведь размер — это не самое главное. Так же как сила и как выносливость.
Она не подписалась, а только сидела и смотрела на бессильные слова, призывая воспоминания о том, как было это с Энди, о долгих счастливых годах, вспоминать которые все труднее и труднее. Случайная причуда доверить бумаге эти легкомысленные слова быстро увяла, сменилась привычным ощущением безвозвратной утраты.
Он неудержимо ускользал, переставал быть человеком, которого она помнила, становясь безликим носителем имени, тем, кто играл когда-то некую роль в ее жизни, кого она вспоминала как любовника, но не как того, кто занимался с ней любовью, — сохраняя вроде бы эти качества, он отступал, уходил в прошлое. Ему не дано узнать месяцев и лет, прожитых ею после его смерти. Он и догадаться бы о них не смог. Кто мог знать, что она полетит в Англию, что остановится в Булвертоне? Все это стало ее жизнью, и его в этой жизни не будет. Она знала, что теряет его, что скорбит все меньше и меньше и что причина этого не в нем, а в ней, ведь он застыл, а она изменяется и не может иначе. Не имея еще представления, как будет строиться будущая жизнь, жизнь без Энди, она уже точно знала, что Энди придется умереть.
Оставив блокнот открытым, она пошла под душ, а перед тем как лечь, вырвала злополучную страницу, скомкала ее и бросила в мусорную корзину. Через несколько минут она снова встала, выудила скомканный листок из корзины, кое-как его расправила и разорвала в клочья.

Глава 26

Ник Сертиз смотрел на контракт, который дала ему Эйси Йенсен, и не верил своим глазам. В будничную тягомотину ерундовых, наперед расписанных хлопот по гостинице вдруг ворвалось сказочное видение несметного богатства. Это произошло в процессе разговора с миссис Йенсен, состоявшегося несколько минут назад в припаркованном рядом с гостиницей фургоне. Выражаясь точнее, это был не контракт, а образчик типового контракта; миссис Йенсен сказала, чтобы он ознакомился с ним повнимательнее. Похоже, она считала само собой разумеющимся, что Ник захочет воспользоваться услугами адвоката. На странице 17 имелась чистая строчка, куда в конце, по согласовании сделки, будет вписана сумма. Прежде миссис Йенсен казалась Нику привередливой и вечно чем-то недовольной, но этим утром она была мила и обаятельна и вроде получала огромное удовольствие, швыряясь деньгами налево и направо. В какой-то момент она специально обратила внимание Ника на то, что пробел оставлен очень большим, чтобы вместилась сумма щедрого вознаграждения.
Контракт был составлен на головоломном юридическом жаргоне и представлял собой тридцать с лишним страниц мелко напечатанного текста.
Первую страницу занимало резюме, где относительно понятным языком излагались цели и последствия заключаемого соглашения; неявно подразумевалось, что люди, заключающие контракт, только эту его часть читать и будут. Там объяснялось, что в обмен за оплату полного раскрытия всей «релевантной меморативной информации, находящейся в распоряжении правообладателя», корпорация «Ган-хо» со штаб-квартирой в Тайбэе, Республика Китай, именуемая в дальнейшем «правоприобретатель», получает «полные исключительные права на электронное воссоздание, адаптацию, развитие, тиражирование и воспроизведение».
Наиболее важный параграф занимал нижнюю треть страницы. Он был набран крупным шрифтом и заключен в красную рамку. В этом параграфе говорилось:

ВАШИ ПРАВА. Данный контракт действителен во всех государствах, являющихся на настоящий момент членами Европейского союза, и составлен на официальных языках всех государств — членов Союза; эта версия написана на английском языке. Аналогичное положение о действительности справедливо на территории США, однако рекомендуем вам обратиться за разъяснениями к адвокату. Данный контракт описывает соглашение, касающееся электронно-креативных прав на психоневральные воспоминания. Все подобного рода соглашения защищены в границах Европейского союза протоколами Валенсийского договора. Перед тем как подписать данный контракт или принять плату за ваши воспоминания, ВАМ НАСТОЯТЕЛЬНО РЕКОМЕНДУЕТСЯ ПОЛУЧИТЬ КОМПЕТЕНТНУЮ ЮРИДИЧЕСКУЮ ПОДДЕРЖКУ.

Ник был глубоко потрясен, все его помыслы сосредоточились теперь на этих тридцати с чем-то страницах мелкого шрифта. Внезапно появившаяся возможность получить значительное состояние обещала полностью изменить его жизнь. Было бессмысленно делать вид, что деньги не имеют никакого значения, такую сумму не проигнорируешь. Как ни крути, а все должно перемениться.
Для Ника деньги всегда были чем-то таким, что приходило и уходило с примерно одинаковой скоростью, никогда не делая его ни особенно бедным, ни — уж это точно — особенно богатым. И вот за последние тридцать минут ему объяснили, что он близок к тому, чтобы стать богатым человеком. По-настоящему богатым. На всю оставшуюся жизнь.
И спешки никакой не было: Эйси Йенсен сама посоветовала, чтобы он не спешил, изучил контракт повнимательнее.
Вот так, наверное, чувствуешь себя, выиграв в лотерею. Или получив наследство от полузабытого родственника. Перспективы открывались во всех направлениях, но пока что среди них преобладали мелкие сиюминутные заботы. В ближайшее время он сможет наконец оплатить все счета, рассчитаться за превышение банковского кредита (утром почта снова принесла настоятельное напоминание об этом), подчистить долги по кредитным карточкам. А затем вдруг станут доступными любые роскошества: новая машина, новый дом, новая одежда, длительный отдых. И все равно останутся миллионы. Инвестиции, дивиденды, недвижимость, безбрежная финансовая свобода…
Ник поднялся в спальню и прикрыл за собой дверь. Его первым побуждением было возликовать, найти Эми, схватить ее, закрутить, поделиться с ней невероятной новостью. Но внутри его нарастал какой-то мрак.
И не то чтобы ему хотелось оставить все деньги себе, просто он сразу же понял, что их отношениям приходит конец. С неба свалившиеся деньги были билетом из Булвертона, из гостиницы — и, неизбежно, от Эми. Его с ней не соединяло ничего, кроме груза прошлых событий.
С деньгами все изменилось, они освободят и его, и ее, распахнут ворота, сорвут их с петель. Он пытался разобраться в своих мыслях: нет, это не деньги, он может отдать ей половину, и даже тогда останется немыслимо богатым, не деньги, но их воздействие и на него, и на нее.
Где-то далеко, на самом краю его сознания, волной поднимались ужас и стыд. От них нельзя было отмахнуться, их нельзя было забыть, они неумолимо накатывали. Деньги пришлись не ко времени: и он, и Эми прекрасно знали, к чему у них все идет, только Нику совсем не хотелось, чтобы грязные, подлые деньги к чему-то его подталкивали, заменяли собой естественный ход событий. А получалось именно так.
Он спустился в бар и налил себе большой скотч. Часом раньше Эми хлопотала по кухне, а сейчас ее что-то не было. Не найдя ее, он вернулся в спальню. Нику казалось, что еще секунда — и он сойдет с ума, в его голове вихрем крутились мысли. Планы, облегчение, восторг, мечты, свобода, куда можно поехать и что можно купить, желания, которые можно наконец-то исполнить. А с другой, темной стороны — щемящий стыд перед Эми, страх, что все эти деньги испарятся так же быстро, как и появились, и еще больший страх перед какой-нибудь жульнической зацепкой, юридическим капканом, о котором миссис Йенсен не предупредила. Он взглянул на контракт, лежавший рядом с ним на кровати, и по десятому разу перечитал предупреждение в красной рамке.
В конце концов он решил последовать разумному совету и после долгих поисков в записной книжке позвонил своему старому знакомому, имевшему в Лондоне юридическую практику.

Джон Уэлсли был на совещании, но он быстро перезвонил. Огромным усилием воли Ник не позволил себе сделать за это время больше двух глотков. Все привычки и инстинкты побуждали его напиться до устойчивого горизонтального положения, однако некий внутренний цензор настойчиво предупреждал, что в данной ситуации лучше не терять головы.
Он вкратце и чуть истерично изложил Уэлсли суть полученного им предложения. До этого Ник и сам не совсем понимал, как подействовало на него неожиданное известие, а теперь услышал свой голос, поднявшийся чуть ли не до фальцета, услышал, как сыплются из него, натыкаясь друг на друга, слова. Ему потребовалось серьезное усилие, чтобы попридержать свою болтовню.
Уэлсли все внимательно выслушал, а затем невозмутимо спросил:
— Это Валенсийский контракт?
У Ника все плыло перед глазами.
— Вроде бы да, — сказал он и на мгновение запнулся, набирая в легкие воздух. — Там на первой странице что-то про это есть.
— Объем контракта тридцать две страницы?
— Да, — подтвердил Ник, суетливо перебрав листы и посмотрев на номер последнего.
— Ник, я хотел бы точно знать одну вещь. Ты можешь подумать, что вопрос не по делу, но мне нужно это знать. Что ты сейчас делаешь — просто советуешься со мной по поводу этого контракта или изъявляешь желание, чтобы я представлял твои интересы?
— Да в общем-то, и то и то. Но сперва, пожалуй, нужно посоветоваться.
— А ты бы не хотел посидеть немного и успокоиться, а потом продолжить этот разговор?
— А я что, настолько взведенный, что и по телефону понятно?
— И я ничуть тебя не осуждаю. Я уже организовывал несколько подобных сделок, и поначалу эффект всегда один и тот же.
— Ладно, я возьму себя в руки и не буду больше балабонить.
Ник допил виски и постарался сосредоточиться на том, что говорил Уэлсли.
— Я тебе максимально все облегчу. Начнем с того, что ты можешь безо всякой опаски подписать контракт и в том виде, в каком тебе его дали. Такие сделки регулируются международными договорами. Ты готов подвергнуться электронному сканированию — они тебе про это рассказали?
— Да.
Эйси Йенсен что-то такое говорила, но Ник был слишком уж оглушен новостью о деньгах, чтобы вникать во все остальное.
— О'кей, значит, ты понимаешь, на что идешь. Сколько я знаю, неприятного там не больше, чем когда меряют давление. Но сам я этого не делал, так что не могу быть до конца уверенным. Мне говорили, что риска нет никакого, но все равно Валенсийский договор разрешает тебе посоветоваться с медиками, это не будет нарушением контракта.
— Да я не очень и беспокоюсь на этот счет.
— О'кей. А что касается денег, какая это фирма?
— Считается, вроде китайская, с Тайваня.
— А случаем, не корпорация «Ган-хо»? — заинтересовался Уэлсли.
— Она самая.
— Мои поздравления. Это ж один из крупнейших операторов виртуальной реальности. Если так, тебе уж точно нечего бояться. У них всегда был стандартный контракт, и по твоему описанию можно понять, что они продолжают его использовать. А если так, этот контракт прошел проверку во всех главнейших судах: в Верховном суде США, в нашем Апелляционном суде, в Гаагском и Страсбургском.
— Похоже, ты все об этом знаешь, — поразился Ник.
— Как я уже говорил, мне довелось работать по нескольким «Экс-экс»-контрактам. Сколько они тебе предлагают?
Ник назвал сумму.
— Неплохо. По нынешним временам ставка между средней и высокой. И за что это, если не секрет?
— Бойня, устроенная в Булвертоне Джерри Гроувом. Тогда погибли мои родители.
— Ну конечно же! Странно, как я сам-то не догадался, сейчас же Булвертон — это самое то.
— Меня же тогда здесь даже не было, — сказал Ник. — И я все думаю, не ошибка ли это. И дергаюсь — вот поймут они, что ошиблись, и все это исчезнет.
— Когда-то такое и вправду могло случиться. До прошлого года они привлекали только тех, кто сам участвовал в событиях или был непосредственно свидетелем. Но теперь у них большие усовершенствования по части софта. Если есть достаточно много описаний понаслышке, им, видимо, и этого хватает. Судья погнал бы с такими свидетельствами, но кой хрен, это же попса, развлекуха. Ты ведь живешь сейчас в родительском доме, верно?
— Они держали гостиницу, теперь она на мне.
— Скорее всего, они берут тебя из-за того, что случилось с твоими родителями. Насколько я понимаю, проблема Булвертона в том, что многие из лучших свидетелей были тогда убиты. Это одна из причин, почему виртуальшики так долго к этому подбирались. Слушай, я начинаю выходить за рамки. По правилам Общества юристов я не имею права что-либо твердо тебе обещать, но ты хотел бы, чтобы я представлял твои интересы?
— Э-э… — замялся Ник. — Ты пойми меня правильно, но если контракт составлен настолько надежно, как ты говоришь, то какой тогда в этом смысл?
— Это зависит от того, хочешь ты больше денег или нет.
Хотя Уэлсли говорил по телефону, можно было буквально видеть, как он пожал плечами.
— Ну, в общем-то…
— У тебя есть нечто такое, за что «Ган-хо», со всей очевидностью, готова заплатить, а эта шарага буквально лопается от денег. Ты хоть имеешь представление, какой ожидается в этом году суммарный, по всему миру, доход от «Экс-экс»?
— Нет. До последнего времени я и вообще едва подозревал, что такая штука существует.
— Про интернет говорили то же самое. Один мой знакомый из Сити описал ситуацию следующим образом: будь «Экс-экс» страной, его экономика была бы сейчас второй по размеру в мире. У них же в день больше платных клиентов, чем у всех вместе взятых компаний, производящих безалкогольные напитки. А берут они за услуги малость побольше, чем стоит кока-кола.
— Ты хочешь сказать, что с твоей помощью я получу за это еще больше ? Честно говоря, мне и эта-то сумма кажется нелепо огромной.
— Я не имею права озвучивать какие-либо цифры, побуждая тебя этим прибегнуть к моим услугам. Я юрист. Ник. Мы действуем строго по правилам.
— А что бы ты сказал мне, не будь юристом?
— Ну… Ладно, все-таки это ты. Удвоить исходную сумму будет проще простого. Разобравшись с этим, я смогу побороться с ними за права на использование в кино и на телевидении, включая и гонорары за каждый повторный показ. Думаю, мне удастся отбить многие права, и уж во всяком случае — самые главные. А как насчет иждивенцев? Ты женился на этой девушке, с которой живешь?
— Эми? Нет.
— Так детей, значит, тоже нет?
— Нет.
— А жаль. Для семейных есть большие налоговые скидки.
— В данный момент налоги беспокоят меня меньше всего.
— Посмотрим, что ты запоешь через год.
Все это не сразу укладывалось у Ника в голове, однако уже через несколько минут Джон Уэлсли стал его доверенным лицом. Уэлсли сказал, что, по его мнению, переговоры с «Ган-хо» займут примерно неделю, а аванс можно будет получить почти сразу.
— Кстати, — заметил Уэлсли, — за этот разговор ты мне тоже заплатишь.
— И сколько же?
Уэлсли со смехом назвал ему сумму.
— Да это же грабеж! — возмутился Ник.
— Грабеж, говоришь? Но за то время, что мы с тобой проговорили, тебе одних только процентов накапало раз в пятьдесят больше. Ты, Ник, становишься моей дойной коровой, не мог же я прорулить мимо такой удачи.
На чем разговор и завершился.

Ошеломленный и ликующий, Ник спустился вниз, чтобы скорее поделиться новостями с Эми. Однако Эми все не было видно, и он решил, что она ушла в город по каким-нибудь делам.
Он сел за стойку и покрутил в руке пустой стакан, виски из которого был допит получасом раньше. Соблазн повторить был огромен, однако он мужественно сдержался. А чтобы подальше от соблазна, он встал и пошел искать Эми. Эти розыски стали для Ника первейшей задачей. Без нее он не мог ничего планировать, ни о чем мечтать, да и вообще ни о чем думать. Все как-то вдруг переменилось.
Выходя через заднюю дверь из гостиницы, он столкнулся с ней лоб в лоб. Эми была словно пьяная, ее щеки пылали от возбуждения, а в руке у нее была бумага, очень похожая на его контракт.

Эми тут же опять ушла, сказав, что до вечера, а Ник поднялся в спальню и увидел ее контракт; он лежал на стуле, куда она клала на ночь свою одежду. Он позвонил Джеку Мастерсу и спросил, не постоит ли тот вечером за стойкой, а затем спустился в столовую, чтобы подать постояльцам обед. Они были здесь в полном составе, за двумя столиками в противоположных концах помещения, причем Тереза Саймонс сидела спиной ко всем остальным. Ник ожидал, что Эйси Йенсен как-нибудь помянет его контракт, но та ничего не сказала.
«Второе , что я сделаю, — это продам гостиницу, — думал Ник, готовя еду, — но сперва я найму повара».
Эми не было и не было, и к тому времени, как Джек закрыл бар, Ник успел убедить себя, что она ушла с концами. Он долго не ложился, а когда лег, ему не дали уснуть неотступные мысли о близком богатстве. Он был в полном смятении, как никогда прежде, не исключая и первых, самых страшных часов после прошлогодней бойни. В конце концов Эми вернулась. Она тихо поднялась по лестнице, заглянула в спальню, увидела, что Ник лег, но не спит, и прошла в ванную. Ник слушал, как шумит за стенкой душ, и думал, не станет ли эта ночь для них последней.
Эми ничего не сказала, просто забралась в постель, обняла его, как всегда, и вскоре они занялись любовью. А потом, после всплеска неистовой страсти, Ник снова впал в тоску и озабоченность.
— Тебе всегда хотелось развязаться с гостиницей, — сказала Эми. — Так что же, теперь ты так и сделаешь?
— С какой такой стати? — покривил душой Ник.
— Теперь у тебя есть деньги, вернее, будут. И ничто тебя больше не держит. Как ни посмотри — это прекрасная возможность.
— Я еще не решил.
— Иначе говоря, ты так и сделаешь, но не хочешь пока что в этом признаться. — Эми скинула с себя покрывало и села, Ник видел силуэт ее тела на фоне незанавешенного, подсвеченного с улицы окна. Он тоже сел и увидел вдобавок крутой изгиб спутниковой антенны — тайваньцы не убрали ее на ночь. — Ладно, лично я уже давно пытаюсь что-то спланировать. Ник, я хочу уехать. Я не хочу больше видеть Булвертон, никогда, по гроб жизни.
— Ну и прекрасно, я чувствую себя примерно так же.
— Я думала уйти от тебя, — сказала Эми. — Уйти, как только смогу. Мне же все время казалось, что я в ловушке. Ты и Джейс, гостиница, долго перебирать. Но теперь… теперь все изменилось. И это не деньги, это то, что они нам позволят. Исчезнет нервотрепка, вечная забота, как бы заработать на жизнь. Я знаю, что деньги это не все, но они избавят нас хотя бы от этого. Слушай, а давай уйдем вместе. Если ты не хочешь сейчас ничего обещать, так и ладно, не надо, но потом, когда разберемся с этими тайваньцами, двинем-ка мы отсюда.
— Я не ослышался? — удивился Ник. — Ты хочешь, чтобы мы уехали вместе?
— Да.
— Скажи «пожалуйста», — рассмеялся Ник.
— Пожалуйста, Ник. Но как же насчет тебя? Ведь ты же хочешь уехать в одиночку.
— Нет-нет, — замотал головой Ник. — Теперь-то уж точно не хочу.
Утром, после бессонной ночи планов, решений и фантазий вслух, они вместе спустились на кухню, чтобы приготовить постояльцам завтрак.
— В жизни не вернусь к гостиничному делу, — сказал Ник. — Из всех малоприятных, малоприбыльных и малопрестижных работ это самая…
— А ты понимаешь, — спросила Эми, вытряхивая из кофеварки гущу и доставая из холодильника низкокофеиновый, низконатриевый, высокоцинковый, доступнооцененный, произведенный без использования подневольного труда, оптимально помолотый кофе, приобретенный у независимого лондонского импортера за абсолютно грабительскую цену, — ты понимаешь, что это, возможно, последний раз в твоей жизни, когда ты этим занимаешься?
— Не так все это быстро, — остудил ее Ник.
— Повтори мне это через три часа, — сказала Эми. — В девять по Гринвичу.
— А что такое будет в девять по Гринвичу?
— То, на что я извела весь вчерашний день.
— И что же это такое?
— Не спеши, узнаешь.
Через полчаса, покончив с готовкой для клиентов, они сели пить свой кофе, другой, доставаемый из жестянки, растворимый, высококофеиновый, высоко, вероятно, натриевый, с ни одной собаке не известным содержанием цинка.
— Этим ушлым ребятам нельзя доверять ни на вот столько, — сказала Эми. — Ты должен найти себе адвоката.
— Я уже, — гордо похвастался Ник. — А вот тебе бы не мешало.
— Это второе дело, какое я сделала за вчера.

Глава 27

Приходя в салон «Экс-экс», Тереза каждый раз чувствовала себя неловко: персонал ее узнавал, а она к такому не привыкла. В Бюро ее учили быть незаметной, действовать, но держаться в тени. Отправляясь в скитания по виртуальным мирам, оставляя свое недвижное, лишенное сознания тело лежать в крохотной клетушке, она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Вполне возможно, что именно это позволяло ей так легко вживаться в любые сценарии. Она была тайным соглядатаем этих фрагментов драмы, незримо присутствующим разумом, волей, которая могла превозмочь программирование и все же остаться никем не замеченной.
Она училась раздвигать пределы сценария. Это было связано со свободой выбора. Сперва казалось, что есть лишь один пейзаж: затянутые дымкой горы, дороги, ведущие вдаль, холмы и равнины, манящие обещанием бесконечных перспектив. Но попытки проникнуть в глубь пейзажа раз за разом кончались неудачей, в лучшем случае — какой-то невнятицей.
Со временем ей стало ясно, что есть и другие пейзажи, другие дороги, внутренний мир сознания, к которому она прикасалась в тот исчезающе малый момент, когда входила в сценарий.
Эта местность была доступна для исследования, этот пейзаж не имел четко обозначенных границ. Терезе вспомнилось, как чувствовала она себя, став Эльзой Дердл, и как ей это нравилось; как, даже не зная французского языка, исхитрялась влиять на поступки жандарма Монтеня; вспомнились давние, еще в ФБР, тренировочные сценарии, где она тоже вмешивалась в ход событий — либо терпела неудачу, пытаясь вмешаться.
Через два дня после первого входа в порносценарий Тереза еще раз прибегла к защите приватности.
Люк, актер с накладными усами, стоял рядом с ней и читал газету, раскрытую на спортивной странице. Тереза в обличье бесхитростной Шенди попыталась завязать с ним разговор, в надежде, что тогда сценарий пойдет иначе, но никакие ее усилия не могли оторвать Люка от газеты, пока не началась съемка.
Когда Биллем, сказочно оборудованный ковбой голландского розлива, врезал Люку по скуле, Шенди увернулась от него и бросилась спасать Люка. Но Люк опять притворился хладным телом, валяясь среди обломков бутафорской мебели.
Когда режиссер возмущенно заорал, Тереза покинула Шенди и при посредстве заклинания LIVER прервала сценарий.

*** You have been flying SENSH Y'ALL ***
*** Fantasys from the Old West ***
*** Copyroody everywhere — doan even THINK about it!! ***

И снова ударила по ушам тупая нескончаемая музыка.

Через день она сделала новый заход.
На этот раз Тереза пассивно таилась на задворках сознания Шенди, пока та с завидным энтузиазмом и вроде бы спонтанно делала все, что требовалось от нее по ходу съемки — и было наперед известно Терезе.
Когда огоньки на камерах погасли и Шенди с Виллемом принялись подбирать с пола свою одежду, Тереза вышла из засады. Она заговорила с Виллемом и попыталась назначить ему свидание. Биллем почти не понимал по-английски, однако Тереза/Шенди не отставала, пока он не согласился выпить с ней после работы.
Голая как истина, Шенди пошла под душ, прижимая к груди свою одежду. Терезе нравилось, как ощущается ее тело изнутри: пройдя через серию судорожных оргазмов, Шенди буквально светилась здоровым бесхитростным удовольствием, ее ноги переступали с непринужденной грацией. Мужики, работавшие с камерами, смотрели на нее и дружелюбно улыбались.
Когда дверь кабинки была закрыта на защелку, поведение Шенди резко изменилось. Она сплюнула на пол, несколько раз громко отхаркнула, приложилась губами к холодному крану, четырежды прополоснула рот, а затем, из крана же, немного попила. Когда очередь дошла до душа, мылась она очень тщательно, очищая намыленными пальцами те закоулки своего тела, куда проник Биллем, и оттирая мочалкой участки кожи, на которые попала его сперма.

*** SENSH ***

Она достала из шкафчика обычную одежду и быстро оделась. Чуть-чуть подвела глаза, чуть-чуть подрумянилась, а губной помадой и вовсе пренебрегла. Мельком взглянув на себя в зеркало, она отправилась на свидание с Виллемом.
Распахнув наружную дверь, Тереза оказалась в Лондоне. Ее сразу же поразили подробности: шум, толпы пешеходов, проезжающие мимо машины, красные автобусы, рекламные щиты, мерзкая погода, общее ощущение проработки более точной, чем то необходимо для дела.
Биллем отвел ее в паб на соседнюю Руперт-стрит и сел за свободный столик, а она пошла к стойке делать заказ. Он попросил для себя голландское пиво, называвшееся «Ораньебоом», что вызвало у Шенди приступ непонятного веселья. Ожидая, пока обслужат, она напевала себе под нос дурацкую рекламную песенку. Бармен знал ее, и она ему явно нравилась; отвлекаясь иногда на других клиентов, он болтал с ней о чем-то, известном им обоим. Судя по всему, Шенди подвизалась в Уэст-Энде на многих работах — в клубах, в эскортных агентствах, в гостиницах.
Увлеченная неожиданной возможностью заглянуть в жизнь этой девушки, Тереза утратила интерес к Виллему и слушала вместо этого рассказы Шенди о людях, которые должны ей деньги, о мужчине (любовнике? сутенере?), который неким образом ею руководит, о том, какие трудности приходится временами переносить, о работе допоздна, о том, как гоняет ее полиция, а больше всего о том, что делать со старушкой матерью, живущей где-то в центральных графствах. У матери возникли проблемы с пособием по инвалидности, которое урезали, не так истолковав законы, в результате чего ей, наверное, придется переехать к дочери в Лондон. Квартирка Шенди была мала для двоих, так что нужно было искать другую.

*** SENSH ***

«Ведь это же все настоящее! — думала Тереза. — Это доподлинная жизнь Шенди! Я могу обосноваться в ее мозгу, смотреть на все ее глазами, я увижу, как она живет, что она ест, где она спит».
Она бросила взгляд на Виллема, так и сидевшего в ожидании пива и явно обиженного, что она там так заболталась.
Бармен потихоньку сунул Шенди бумажку с телефонным номером, она открыла сумочку, достала дневник и положила бумажку между его страницами. В тот момент, когда Шенди совсем уже собралась кинуть дневник в сумочку, Терезе захотелось на него взглянуть. Она положила дневник на стойку и бегло его просмотрела.
По-настоящему Шенди звали Дженнифер Розмари Тайлер; Тереза нашла это имя на первой странице, куда Шенди трогательным детским почерком занесла свои личные данные. Жила она в Лондоне, NW10. Записи в дневнике — год был 1990-й, чего Тереза до того не знала, — состояли по большей части из телефонных номеров и денежных сумм; по минутному бзику Тереза отвела Шенди к телефону-автомату, висевшему рядом с дверью туалета, и набрала первый попавшийся номер.

*** SENSH ***

Трубку снял мужчина, говоривший с сильным иностранным акцентом.
— Это Хусейн? — спросила Шенди. — Привет, это Шен… Слушай, я в «Павлине», на Руперт-стрит. Ты знаешь, где это? Я вот тут подумала, а нет ли у тебя чего-нибудь интересного?
Последовало долгое молчание, а затем Хусейн сказал:
— Перезвони в десять, что-нибудь придумаем.
— О'кей, — сказала Шенди и повесила трубку.
Затем она вернулась к стойке и записала время в дневник.
Биллем терпеливо ждал. Пускай развлекается сам, решила Тереза и нагло покинула паб. Мгновение поколебавшись, она прошла по Руперт-стрит до перекрестка с Ковентри-стрит. С одной стороны была площадь, окруженная высокими зданиями, полная деревьев и людей, — Лестер-Сквер, вытащила она из сознания Шенди. С другой стороны была площадь Пиккадилли; Тереза и думать не могла, что до нее так близко. Полная туристского любопытства, она туда и пошла, глазея по пути на достопримечательности. Полюбовавшись секунду на Эрота, она решила посмотреть, где живет Шенди, а потому направилась к ближайшему входу в подземку. Когда она сбегала вниз, набойки Шенди звонко стучали по железным ступенькам. Лестница уперлась в глухую кирпичную стену; Шенди взглянула на стену и вернулась наверх.
Вспомнив, что на углу Нижней Риджент-стрит и Пиккадилли есть еще один вход на станцию, Шенди перебежала улицу, ловко лавируя между машинами, и снова спустилась по ступенькам. И снова кирпичная стена. Полная решимости не сдаваться, Тереза вернулась в паб, где Биллем так ее и ждал.

*** SENSH ***

И подсела к нему.
— Расскажи мне, Биллем, откуда ты приехал, — начала она. — Как ты живешь? Как называется место, где ты родился?
— Сейчас, — кивнул Биллем, намертво прилипший глазами к вырезу ее блузки. — Я из Амстелевена, это чуть к югу от Амстердама, на польдере. Ты знаешь польдеры? У меня есть две сестры, обе старше меня. Мои мать и отец…
— Ты уж прости меня, лапа, — прервала его Шенди. — Мне нужно идти.
Не дожидаясь ответа, она встала и вышла на улицу.
Уличный шум, потоки машин, сотни людей. Лондон. И как это только им удается, думала Тереза. Мы снимали вшивую, грошовую порнуху, а потом я выхожу из двери и нахожу там виртуальный город, населенный миллионами людей, под завязку набитый событиями, идущими своим чередом, и местами, куда можно сходить.
А вот подземки нет как нет. Может, у них руки еще не дошли?

*** SENSH ***

Мимо с ревом пронесся двухэтажный автобус, направлявшийся в Килберн. Это было понятно из таблички на лобовом стекле: Килберн Хай-роуд. Я могу сесть на него, подумала Тереза, посмотреть, что делается в Килберне. Люди живут своей жизнью, снимают квартиру, в одиночку и напополам, влюбляются, отдыхают за границей, зубами держатся за свою работу, попадают в тюрьму, снимают порнуху. Этот сценарий — он что, беспредельный? Из Килберна другим автобусом на окраину Лондона, а дальше — поля и деревни? А еще дальше? Снова глухая стена на краю реальности? Или вся остальная Англия, а затем и Европа, весь мир? От мысли о безбрежном пространстве кружилась голова.
Она села на следующий автобус (направлявшийся, судя по табличке, в Эджвер), но он битый час катался по Уэст-Энду, раз за разом проезжая мимо одних и тех же зданий и делая остановку в одних и тех же местах.
Биллем так и ждал ее в пабе.
— Не помню, я взяла тебе это пиво? — спросила Шенди.
— Нет, но все о'кей. Я жду о'кей.
Она снова покинула Виллема и вышла на улицу. Было все так же сыро и холодно, да и прохожих не поубавилось. Юбка у Шенди была такая, что на каждом шагу туго обтягивала бедра. Мужчины провожали ее восхищенными взглядами.

*** SENSH ***

— А это тебя не бесит? — спросила по внезапному импульсу Тереза.
— Что не бесит? — невозмутимо откликнулась Шенди. — То, что парни лупятся на мои сиськи? Так это, подруга, работа у меня такая. И кто-то из них станет следующим моим кормильцем.
— Да не это. Проклятый логотип, вылезающий чуть не каждую минуту. И электронное умца-умца с ним на пару.
— Со временем к чему хочешь привыкнешь. — Шенди проиграла в голове все ту же мелодию.
— А откуда это все?
— Не иначе как Вик удружил. Очень на него похоже.
— А кто это — Вик? — заинтересовалась Тереза. — Это что, режиссер? Мистер Хайло Вонючее?
— Нет, Вик ! Ты что, не знаешь Вика? Это дружок Люка, который лепит сценарии, ясно? Люк — это тот, который…
— Люка я знаю. Расскажи мне лучше про Вика.
— Вик делает сценарии. Он из этих стебанутых программеров с перекошенным чувством юмора. Ему кажется, чт? он ни сделай, все очень прикольно. А через него и Люк попал в команду. Люк любит сниматься, но он, понятно, совсем не такой, как Биллем. Биллем с воттакенным мотовилом.
— Понятно, о чем ты.

*** SENSH ***

— Еще бы не понятно. Ну так вот, Люк любит немного со мной позабавиться, а я и не возражаю, поэтому Вик вставляет его в самое начало, до настоящего действия. Всегда какая-нибудь маленькая роль, для разгона. Люк был во всех фильмах, какие я делала с Виком, и он любит от души полапать, но у него, понимаешь, почти что не стоит. Он мне просто товарищ, точно. А про это мы даже смеемся. У тебя американский акцент. Ты оттуда?
— Да, — подтвердила Тереза.
— Вот и Вик тоже. Не знаю, что уж ему понадобилось в Англии, но занимается он компьютерами и всяким таким.
— А как он все это делает?
— Что делает?
— Лондон! Все эти люди! Шум, дождь, машины.
Для подкрепления своих слов Тереза взмахнула рукой Шенди.
— Знать не знаю. Вот спроси у него, он тебе все расскажет. Но ведь можно же брать компьютерные города, верно?
— Компьютерные города? Это как?

*** SENSH ***

— С диска вроде бы. Или из Сети скачать, если знаешь как. Получаешь все сразу как на блюдечке, а потом используешь. Как-то там приписываешь всякое свое. У Вика, у него есть все, какие только можно, города — для создания местной обстановки. Он торчит на ковбоях и всяком вроде, и потому у него уйма программ с действием там, на Западе. Видала эту декорацию, на которой мы сейчас снимаем? Так вот, если выйти в другую сторону, в заднюю дверь, там совсем и не Лондон! Это где-то в Америке, я в кино это видела. Место, где снимались все эти вестерны. Сплошная пустыня, и в ней каменные горы с плоскими верхушками, торчащими прямо вверх.
— Может, долина Монументов?
— Ну да, оно самое, — обрадовалась Шенди. — Аризона или что-то в этом роде. Он же свихнутый, этот Вик. Вставляет софт, какой ни попало, что вдруг понравится, то и лепит. Как-то раз взял и раздобыл Финляндию. И не кусочек какой-нибудь, а всю целиком! Я играю самолетную стюардессу, и мы занимаемся этим прямо на сиденьях. Не слишком чтобы удобно, но мы подняли подлокотники. Так там, когда ни посмотришь, за окном леса и озера, сотни миль лесов и озер. Можно вести самолет куда угодно, но он всегда будет лететь над Финляндией. Не понимаю, зачем это все, ведь люди просто хотят поучаствовать в групповухе, а где мы летим и куда, это им до синей лампочки, согласна? А Вик добыл себе где-то пиратский софт и лепит теперь куда ни попало. А еще у него есть…

*** SENSH ***

— Шенди, ты не против, если мы куда-нибудь зайдем? — Они шли по многолюдной Ковентри-стрит, и даже в этом заведомо нереальном мире Терезе было неловко осознавать, что на взгляд со стороны она беседует сама с собой. — Может, к тебе домой?
— Нет, никак не получится. — Тереза ощутила глухое сопротивление, поднимающееся в сознании Шенди. — Мне положено быть только в Уэст-Энде, и нигде кроме.
— Но должна же ты бывать у себя дома?
— Ну да.
— Так почему же тогда не сейчас?
— Нет, сейчас нельзя.
Шенди начала нервно подергивать ремешок своей сумочки.
До Терезы запоздало дошло, что в сознании Шенди тоже есть граничная стена вроде той, что перегородила лестницу, ведущую к подземке.
— А не можем мы сходить куда-нибудь еще?
— Нет, мы должны оставаться здесь. Или вернуться туда, где снимают фильм. Слушай, давай вернемся в студию и посмотрим долину Монументов. Я тебя покатаю. Это ведь тоже моя работа. Покажу тебе роскошные места…

*** SENSH ***

— А где эта студия, если отсюда идти?
— Вон там.
Шенди указала на узкую боковую улочку, именовавшуюся Шейверс-Плейс.
— А что, кроме студии и пойти никуда нельзя? — спросила Тереза.
— Ну-у… в общем-то, есть весь Лондон. В Лондоне можно много чем заняться. Я могу сводить тебя в клубы, которые знаю. В одном из них я работаю живое шоу. Ты и сама сможешь мне помочь, теперь же ты знаешь, как это делается. Один из парней, он малость… ну, ты понимаешь, а вот второй, он и вправду мой хороший товарищ. Он лучше по этой части, чем Биллем. Размером поменьше, но зато знает, как меня завести. И там еще другая девушка, Джейни. Джейни, она тебе понравится. Я работаю с ней лесбийский номер. В прошлый год она уехала на весь отпуск в Америку и много чего мне потом рассказывала.
— Да нет, лучше не надо.
Тереза ушла в сознании Шенди на задний план, позволив той вступить в полное распоряжение собственной жизнью. Шенди тут же развернулась и пошла к пабу, где они оставили Виллема. По дороге она поздоровалась с несколькими встречными мужчинами; создавалось впечатление, что ее тут все знают.
Тереза решила, что пора выходить из сценария, но прежде чем это сделать, она подняла руку и пощупала шею Шенди. Как и следовало ожидать, клапана там не оказалось.
Еще бы, ведь год-то 1990-й, «Экс-экс» тогда и в помине не было. Софт был, а наночипов еще не придумали. Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER.

*** You have been flying SENSH Y'ALL ***
*** Fanta…

Она оборвала рекламу прежде, чем заблямкала музыка.

Перед уходом, отмечаясь у дежурной, Тереза получила такой счет, что у нее волосы дыбом встали. Она совсем было собралась ругаться, но заметила объем использованного реального времени, аккуратно внесенный в квитанцию. И взглянула на часы. Она провела в виртуальной реальности почти целый день, в том числе и шесть с половиной часов самого дорогого времени. Пока она здесь лежала, наступила ночь.
Подписывая счет, Тереза думала о деньгах, полученных за Энди по страховке и остававшихся до этой поездки в Британию почти нетронутыми. Звонки в США по номерам, указанным на кредитных карточках, утрясли все проблемы, связанные с оплатой счетов, и значительно увеличили пределы ее кредита, но все равно она сделала в памяти зарубку использовать время «Экс-экс» поосторожнее.
Возвращаясь домой по улицам, застроенным послевоенными муниципальными домами, Тереза не поднимала глаз, чтобы не видеть этого ужаса. Реальность «Экс-экс» была несравненно лучше. Тереза вспомнила, как ощущалась изнутри походка Шенди, как стягивала бедра кожаная мини-юбка, как звонко цокали по мостовой сталью подбитые шпильки. Она сунула руки в карманы и обтянула плащом ноги, чтобы хоть слегка повторить ощущение этой юбки.
Она думала, как бы здорово было стать молодой и хорошенькой, иметь ноги, привлекающие восхищенные взгляды мужчин, и высокие крепкие груди, которые смотрятся сногсшибательно при любом костюме, такие, что бюстгальтер или нет — это дело твоего свободного выбора. Она с удовольствием вспоминала, как ощущалось тело Шенди изнутри, гибкое, подвижное и привычное к наслаждению. Ей даже нравилось отношение Шенди ко всем окружающим; минули годы с того времени, когда ей тоже было наплевать, кто и что о ней думает.
Этим холодным зимним вечером, когда дующий с моря ветер бросал ей в лицо гнусную морось, когда слева и справа чуть тлели окна жалких унылых домов, Тереза с головой погрузилась в фантазии о любви. Она представляла себя в огромном воздушном лайнере, летящем низко и медленно, под вкрадчивый рокот турбин. Она ляжет с любовником вдоль ряда мягких упругих сидений, подняв сперва подлокотники, чтобы было место; она будет насыщать свое тело, обнаженное и томное, думая о холмах в аризонской пустыне, а внизу, как во сне, будут плыть и плыть леса и озера Финляндии.

Глава 28

Тереза сидела в машине, припаркованной на набережной. Ослепительно сверкало зависшее над морем солнце. Засунув руки под приборную доску, прижавшись щекой к центральной шишке руля, она подтягивала проволоку, которой час назад закоротила замок зажигания. На Терезу упала тень подошедшего человека. Даже не взглянув, кто это, Тереза выпрямилась и опустила стекло.
— Ты Джерри? — спросил человек.
— Угу.
Человек просунул в окошко руку ладонью вверх. Тереза положила на эту ладонь шесть десятифунтовых бумажек, ладонь скомкала их и убралась. Через пару секунд мимо ее лица пролетел маленький пластиковый мешочек; отскочив от пассажирского сиденья, он шлепнулся на пол.
— Иди ты на хрен, — сказала она без особого чувства и нагнулась за мешочком.
Торговец торопливо удалялся, лавируя среди припаркованных машин. Он был высокий и тощий, с длинными черными волосами, увязанными в хвост. На нем были грязная бежевая куртка и застиранные джинсы. Он торопливо, не оглядываясь, перешел дорогу и исчез в переулке.
Тереза взвесила мешочек на ладони. Похоже на то, но ведь сколько-то точно недоложили, у них без этого не бывает. Сквозь полиэтилен был виден белый порошок, она слегка помяла его пальцами, и ощущение было, какое надо. Тогда она спрятала мешочек в карман.
Отъезжая, она увидела Фрейзера Джонсона; тот возбужденно махал ей рукой от зала игровых автоматов, но она не стала тормозить. За ней был должок — ерундовый, но сейчас, после этой покупки, не отдать было никак. И вообще, она увидит его вечером, наверняка увидит, и тогда все будет по-другому.
Она ехала домой, думая об этой суке Дебре, плоской, как доска, долбаной суке с прыщавой харей, и об этом засранце Марке, вломившемся прошлой ночью. И народу было до хрена и больше, потому что за Марком и дружки его подвалили, и торчали они у нее всю ночь до утра. И что главное, суки, копались в ее хозяйстве, смотрели ее списки, задавали свои кретинские вопросы, про что и зачем она записывает.
От таких говнюков жди всего, чего угодно, думала она, а потом перестала об этом думать, потому что на половине долгого подъема по Хайд-авеню мотор стал кашлять, как чахоточный, и ей пришлось остановиться. Она бросила тачку у обочины, оставив дверцу открытой. Да и какая это тачка, говно поганое. Ей потребовалось двадцать минут, чтобы добраться пешком до дома, который нашла для нее две недели назад эта баба из муниципалитета. Парни уже умотали. Она поискала жратву, но, если раньше что и было, они все сперли. Она занюхала дорожку кокаина, а остальное заныкала.
Она обошла разгромленный дом, заводясь все больше и больше. Кто-то обоссал все ее вещи. Ну почему именно ей всегда такое устраивают? А еще внизу разбили стекло — не то, что раньше, а другое, этой ночью, вон и осколки на полу. Один из этих засранцев, мальчонка из Истбурна по имени Дарен, он совсем задолбал ее с этим окном, а вот почему, она забыла. Наверно, что-то из-за Дебры, ведь это же он смылся с ней утром, так ведь? Точно она не помнила. Ее ногти впились ей в ладони, хотелось врезать ему по хлебалу, как он того заслужил.
К дому подъехала машина другого ее дружка, Стива Рипона, она увидела из окна и попросила Стива, чтобы подвез. Стив высадил ее у паба «Булвер армс», сказав, что сейчас ему некогда, а попозже, может, зайдет выпить пинту-другую. Зайдет, ну и хрен с ним, а лучше б не заходил. Стив действовал ей на нервы. Она заметила в баре пару знакомых, гонявших шары, и какое-то время потолкалась рядом, в надежде, что позовут сыграть. Они делали вид, что словно ее не видят, и отпускали на ее счет шуточки, словно ее там и не было, шуточки, какие она уже много раз слышала. Пидарасы. Один из них сказал, что поставит ей пинту, но так и не поставил, а только смеялся, и остальные тоже, и ей пришлось взять самой. Она хотела есть, но ничего из тамошнего ей не хотелось. Да и купить было не на что.
— Пойду-ка я домой, — сказала она, но они словно не слышали.
Она пошла в направлении Гастингса, идти было вдоль берега, а там ни клочка тени. У нее и так звенело в голове, а когда пекло солнце, то еще хуже. На первом же перекрестке она свернула с набережной и пошла по Баттл-роуд.
И снова Стив Рипон, чуть обогнал и остановился. Сейчас она не хотела, чтобы он ее подвез, и притворилась, что не заметила.
— Ой вей, Джерри! — крикнул в окошко Стив. — Эта твоя Дебра, она Дарену все про тебя рассказала.
— Греби отсюда! — крикнула она.
— По ее получается, у тебя ни хрена не стоит. Это чё, правда?
— Греби отсюда, — повторила она сквозь зубы и свернула в узкий проулок, куда Стиву не въехать.
Ярдов через двести она вышла на Фирли-роуд, хорошо ей знакомую. Года два назад один ее приятель завел там магазинчик, торговавший спиртным навынос, но что-то там не поделил с муниципалами, и его прикрыли. Ее уже достало таскаться пешком по жаре и когда голова звенит, и она стала присматриваться, на чем бы поехать.
И тут ее вроде как стукнуло, и она поднялась на парковку, устроенную на крыше «Всенощного магазина», и начала дергать ручки машин. Ей хотелось бы тачку поновее, не какую-нибудь развалюху, но новую не запустить без ключа, разве что насквозь ее знаешь. Когда она точно уже решила, что попробует эту и все, машина вдруг открылась, темно-красный «остин-монтего». К машине прилагались кожаный бумажник с четырьмя десятками и кредитной карточкой, стереосистема и полный бак. Две минуты спустя она уже ехала домой, врубив погромче музыку.
Не успела она затормозить, как из дома вышла Дебра. Тереза выскочила из машины и погналась за ней, но Дебра успела убежать. Она волокла с собой охапку своей одежды и пластиковый мешок магазина «Сейнсбериз», туго чем-то набитый.
— Эй, — крикнула Тереза, — ты мне нужна!
— Оставь меня в покое, педрила хренов! — откликнулась Дебра.
— Садись на хрен в машину!
— Хватит, наелась по самое не могу! Греби отсюда на хрен!
И припустила по спуску, роняя свои тряпки и спотыкаясь на выбоинах.
— Никуда ты на хрен не денешься!
Тереза прекратила погоню и вбежала в дом. Пока ее не было, какая-то блядь пришла и насрала на пол. Она взбежала на второй этаж и рывком открыла буфет, где хранились оружие и патроны. Перетаскав за две ходки все это в машину, она поехала искать Дебру. Винтовку она кинула в багажник, подальше от глаз, но пистолет был под рукой, лежал рядом с ней на сиденье.
Тереза точно знала, куда направилась Дебра, ее мамаша жила в том же районе, только ниже по склону. Она припарковала машину двумя колесами на тротуар, сунула пистолет под куртку, подбежала к двери дома и начала дубасить ногами и кулаком.
— Они видели, что ты идешь, видели! — сказала баба, глядевшая из-за соседнего забора. — Видели и сделали ноги! Ну и правильно, кому ты нужен, прыщ вонючий!
С трудом сдержав желание прошибить в ее роже, ухмылявшейся через забор, дыру с кулак величиной, Тереза расстегнула ширинку и попыталась обоссать дверь, но не смогла выжать из себя ни капли. Баба что-то проорала и смылась. Тереза огляделась по сторонам, она знала тачку Дебриной мамаши, тачки не было, так что соседка не бздела.
Она вернулась к красному «монтего», кое-как развернулась на узкой дороге и поехала на хрен прочь.
Она гнала, пока не миновала Гребень и не выехала в поля, окружавшие Нинфилд. Солнце пекло как ошалелое. Навстречу попалась патрульная машина с включенной мигалкой; Тереза инстинктивно сжалась, но они ехали за кем-то другим, ни один из двух копов даже тыкву не повернул.
По правую руку от дороги был лес, Терезе смутно помнилось, что она уже раз тут ездила, и вскоре она увидела придорожную автостоянку, а рядом — знак площадки для пикников. Она гнала слишком быстро, чтобы остановиться, а потому доехала до въезда на какую-то ферму, развернулась и поехала назад.
И только тут до нее дошло, что пистолет-то не заряжен — ну, вот так вот, не заряжен ни хрена, и все тут! Хороша бы она была, гоняясь за Деброй!
Она влетела на стоянку, подняв густое облако пыли, затормозила и схватилась за пистолет. И яростно, со злостью вбила в него обойму.
Тропинка петляла между деревьями, впереди мелькали яркие пятна летней одежды.
Она вышла на вырубку, где были вкопаны в землю три длинных деревянных стола. Рядом лежали толстые бревна, типа скамеек. За одним из столов сидела молодая баба, на столе были пластиковые чашки, пластиковые тарелки, объедки и игрушки: мячик, заводной поезд, тетрадка, разноцветные кубики. Баба смеялась, мальчишка носился по траве, выламываясь, будто что-то там такое делает.
Терезу тошнило от одного их вида, тупые мещанские ублюдки, богатенькие, суки, и ни хрена не делают, время некуда девать. Она картинно, широким движением выхватила пистолет. Она видела такое в каком-то кино. Она передернула затворную раму. Упоительный звук совершенной механики, изготовленной к действию.
Звук заставил женщину обернуться. Ее долбаный ублюдок ни хрена не понял и продолжал носиться, а баба звала его к себе, выставив руки вперед, защитить хотела.
Гроув подходил к ней все ближе, с пистолетом наготове, и Тереза решила — я больше не выдержу!
Вспомнив LIVER, она мгновенно вышла из сознания Джерри Гроува и из сценария.

Copyright © GunHo Corporation in all territories

Упала немая тьма. А потом Тереза плелась в гостиницу, и у нее щемило сердце.

Глава 29

Хотя неприятное ощущение выставленности напоказ не покидало Терезу, частые походы в салон «Экс-экс» имели тот плюс, что персонал стал воспринимать ее присутствие как нечто само собой разумеющееся. Ей позволяли пользоваться терминалами, когда и сколько ей хочется, и, как правило, не вмешивались в ее рысканье по базе данных.
А эта база интересовала ее день ото дня все больше. Любая сложная программа кажется при первом знакомстве непроходимым лабиринтом опций и условных обозначений, и каталог «Экс-экс»-сценариев был прекрасным, гигантских масштабов примером этого.
Эта программа всегда была на ходу, всегда онлайн и, по всей видимости, непрерывно обновлялась и перепрограммировалась в каких-то дальних разделах Сети. Содержащаяся в ней информация явно превышала объем памяти любого существующего компьютера и, надо думать, хранилась на многих серверах, стоящих в самых разных уголках мира. И все же при всей своей огромности это была индивидуальная замкнутая программа. Предупреждения об авторских правах кишели в ней, как мухи над помойкой.
Поиск информации был на удивление быстрым и удобным — если, конечно же, умеешь работать с поисковой системой. Резульгат поиска — чаше всего в виде единичного экрана с затребованной информацией — появлялся почти мгновенно, создавая иллюзию, будто то, что вам нужно, нарочно размешено поближе.
Впрочем, эта простота была обманчивой. Когда Тереза начинала перебирать информацию всю подряд, она не могла не удивляться объему и разнообразию того, что хранилось в памяти.
И снова ощущение бескрайних горизонтов. Однако теперь Тереза начинала понимать, что сценарии не совсем отвечали ее прежним о них представлениям.
Каждый сценарий имел четко обозначенную границу, с исчерпанием памяти подходила к концу и реальность. Как бы там программист ни маскировал, ни затушевывал границы, нельзя было сесть в машину и уехать на ней из виртуальности в реальность. Можно было летать над всей Финляндией, пересекать ее по любым направлениям, огибать по краю, вечно кружить над полюбившимся тебе озером, делать любые броски и повороты — и при любых обстоятельствах под тобой будет Финляндия, и только она. Это всегда будет Финляндия — но не навсегда.
Истинная безбрежность крылась в заголовках сценариев, в указателях к ним. Бескрайнее таилось в отсылках и перекрестных ссылках, в гиперреальности. Все сценарии бессчетно соприкасались, их края были смежными. Ты мог подойти к одному и тому же происшествию с самых различных точек зрения. Но смежность лежала в четвертом измерении: нельзя было пересечь границу между одним сценарием и другим, если только они не были связаны; и лондонский Уэст-Энд, и аризонская долина Монументов были связаны декорацией ковбойского салуна, а потому считались просто расширением. От этого сценарий казался сложнее, хотя в действительности он всего лишь становился больше.
Истинная природа смежности лежала в соприкосновениях памяти, связанных с персонажем, ситуацией или точкой зрения. Смежность была психологической, она являлась продуктом памяти, а не сознательного замысла.
В каждом сценарии один из персонажей — ну, скажем, Эльза Дердл, мирная пожилая женщина, которая держит в перчаточном ящичке своего фургона заряженный пистолет, — является меморативно ведущим, замыкает на себя воспоминания всех прочих.
Этот сценарий мог возникнуть по многим причинам. Вполне возможно, что кто-то, связанный с делом Уильяма Кука, запомнил Эльзу, или слышал от кого-то подробный рассказ о ней, или опрашивал ее по завершении событий. Связь могла быть и совсем отдаленной, ну, например, кто-то о ней читал. Вне зависимости от конкретных причин имелось достаточно материала, чтобы поместить ее в центр одного из сценариев. Для другого человека, участника или свидетеля тех же самых событий, не знавшего об Эльзе Дердл почти ничего, она оставалась безымянной водительницей машины, проехавшей мимо полицейского кордона и на секунду заслонившей от полицейских сцену главных событий.
Оба описания были верными, оба страдали неполнотой, однако смежность вынуждала их к непротиворечивой подаче всех существенных фактов и образов.
Рядом с этими сценариями мог быть и третий, смежный с ними обоими, не знающий об Эльзе ровно ничего, но признающий присутствие ее машины.
Рядом с этим сценарием могут быть и другие, в любом количестве, и каждый смежный сценарий будет шагом к границам Эльзиной реальности. Здесь, в этой онлайновой программе с ее бесконечными перечнями разделов, каждый из которых распадался на множество подразделов, распадавшихся, в свою очередь, на подразделы низшего уровня, в этой программе, где уровни и подуровни были прямо и перекрестно связаны друг с другом, виртуальность достигала своего предела и простиралась за него.
Здесь не было конца, не было последнего сценария, а лишь сценарий, смежный с последним.
Работая на компьютере в полное свое удовольствие, без всякого вмешательства персонала, Тереза случайно наткнулась на базу данных по меморативно ведущим персонажам.

Без труда догадавшись, что это значит, она ввела фамилию «Тайлер» и имя «Дженнифер Розмари». На просьбу указать для сужения диапазона поисков пространственные параметры она ввела «Лондон» и «NW10».
Через пару секунд на экране развернулся перечень сценариев с участием Шенди.
Каждый сценарий имел название, длинный кодовый номер, краткое описание и крошечную иконку. Заметив, что предлагается возможность просмотреть видеофрагмент, Тереза кликнула по меню, и в тот же момент иконки превратились в столь же миниатюрные стоп-кадры начальных сцен соответствующих сценариев.
Тереза кликнула по одному из стоп-кадров и была вознаграждена пятисекундным рекламным роликом. Изображение было настолько мелким, что было почти невозможно разобрать хоть что-нибудь, кроме того, что Шенди готова к действию.
Перечень ее сценариев был длинным, тревожно длинным, если вспомнить, насколько самозабвенно она играла свою роль. Тереза пробежалась по перечню сверху вниз, пытаясь прикинуть, сколько всего в нем сценариев. Получилось около восьмидесяти, но тут же оказалось, что эта работа была излишней, что у базы данных есть функция подсчета сценариев и что точное количество сценариев с Шенди, доступных в настоящий момент для использования, равно восьмидесяти четырем.
Каждый заголовок имел с дюжину идущих от Шенди гиперсвязей. К другим персонажам, работавшим вместе с ней, к видеоклипам ее сценариев, к смежным сюжетам, к библиотечному материалу, к биографическому материалу, к гнездам для вставки вспомогательных и дополнительных сценариев. «Экс-экс»-мир, смежный с Шенди, оказывался неожиданно огромным.
Тереза заказала поиск гиперсвязей по имени «Виллем» и уже через секунду прочитала, что они с Шенди совместно участвовали в четырнадцати сценариях, один из которых был заявлен как «Потасовка в ковбойском салуне — только для взрослых — XXX».
Параллельно она узнала, что в действительности Виллема звали не Виллем, а Эрик. А вот что он голландец и что родился в Амстелевене, тут Виллем-Эрик не соврал.
Избрав ведущим персонажем самого Виллема, Тереза обнаружила, что его послужной список вызывает еще большее беспокойство: кроме четырнадцати сценариев, сделанных им вместе с Шенди, он участвовал еще в девяноста семи. Тереза заметила, что значительная часть этой порнухи (а в чем еще мог бы сниматься Виллем?) делалась совместно с молодой женщиной по имени Йоханна, также являвшейся одним из ведущих персонажей.
Поиск по Йоханне показал, что она родилась в Гааге, какое-то время работала телефонисткой (гиперссылка на компанию «Холланд телеком») и снималась на видео с четырнадцати лет. К имени Йоханны прилагался еще один длинный список порнографических (как заключила Тереза из их названий) сценариев. В соответствии с многообразными занятиями Йоханны от нее отходили десятки связей, виртуальность разбегалась по всем направлениям, как взрывная волна.
К примеру, у Йоханны был другой постоянный напарник, немец, сделавший с ней свыше пятидесяти порно, но кроме того снявшийся и в двух настоящих фильмах, упоминаемых в киносправочниках (триста пятнадцать гиперсвязей); автор одного из этих справочников преподавал на отделении классической филологии Геттингенского университета, что давало ссылки на без малого три сотни образовательных сценариев по проблемам молодежной культуры; один из них, выбранный Терезой наугад, касался проблемы мягких наркотиков в США в период 1968–1975 годов; у одного этого сценария имелось свыше полутора тысяч гиперсвязей с другими сценариями…
Удержать все это в уме было попросту невозможно.
Тереза не знала, что ей делать дальше, от бессчетности вариантов кружилась голова. А главное, она слишком увлеклась, ушла в сторону от поставленной перед собой задачи.
Она вернулась к главному перечню Шенди и занесла в пользовательскую память программы три каталожные ссылки, выбрав их почти что наугад. Может статься, этими днями она повидается с Шенди вторично: выбранные сценарии назывались «Пыль и жара в аризонской пустыне» и «Без крыши: Сексуальная поездка по долине Монументов».
Продолжая экспериментировать, Тереза выбрала опцию гиперсвязей, а в ней — подраздел Удаленная связь .
От Удаленной связи  шли новые опции: Дата , Важные объекты , Имя , Копия , Место , Мотив , Оружие , Пол , Правка  и масса других. У каждой из них были свои подопции; Тереза кликнула Место  и увидела огромный перечень вторичных выборов — последовательность «Континент , Страна , Штат , Округ , Город , Здание , Комната » была лишь одной из многих.
Чувствуя, что снова уходит куда-то в сторону, Тереза вернулась на шаг назад и выбрала Имя . Потом набрала «Эльза Джейн Дердл», добавила как указатель места «Сан-Диего» и кликнула ввод.

Подождите, пожалуйста.

К этому времени Тереза настолько уже привыкла к головокружительному быстродействию программы, что это сообщение заставило ее самодовольно улыбнуться. Избранный ею критерий поиска оказался достаточно сложным, чтобы ощутимо замедлить работу компьютера.
Вскоре, меньше чем через минуту, экран очистился, и на нем появилась другая надпись:

248 гиперсвязей соединяют «Дженнифер Розмари Тайлер» с «Эльза Джейн Дердл». Показать? Да/Нет.

Тереза кликнула «Да», и почти в то же мгновение на экране начал разворачиваться длинный перечень смежных сценариев. Каждый из них сопровождался крошечным стоп-кадром. Действие первого сценария происходило в 1990 году в лондонском Уэст-Энде, в бутафорском салуне, сооруженном на импровизированной съемочной площадке, действие последнего — в 1950 году в Сан-Диего, в жаркий ветреный день. События их соединяли.
Двести сорок восемь сценариев были сцеплены в одну коллективную память. Реальности соприкасались, между ними не было грани.
Дорога экстремальной виртуальности убегала за горизонт, в горы, в пустыню, через моря и океаны, в нескончаемую даль.
Тереза загрузила коды двухсот сорока восьми смежных сценариев и подождала, пока принтер их распечатает. Может статься, когда-нибудь, когда будут время и деньги, она исследует связи, протянувшиеся, если верить программе, между Эльзой и Шенди.
Далее она набрала как имя ведущего персонажа «Тереза Энн Саймонс», добавила для привязки по местности «Вудбридж» и «Булвертон» и нажала ввод.

На этот раз компьютер не запнулся; с быстротой даже чуть пренебрежительной вспыхнул экран с ее именем в верхней строчке. Ниже был указан один-единственный сценарий. И никаких гиперсвязей, никакого соприкосновения с остальным виртуальным миром.
Удивленная и чуть разочарованная, Тереза кликнула по иконке.
Увиденное удовлетворило ее любопытство, но вместе с тем и приглушило: это был сценарий об одном-единственном часе, проведенном ею на виртуальном стрельбище.
Все немногие секунды пробного просмотра она старательно вглядывалась в самое себя и отметила лишь тот примечательный факт, что со спины ее зад выглядит заметно обширнее, чем ей хотелось бы думать. Предложение просмотреть весь сюжет либо войти в сценарий она отклонила.
Исходя из информации о себе, все еще горевшей на экране, Тереза попыталась установить гиперсвязи сперва с Эльзой Дердл, а затем с Шенди, однако и в том и другом случае программа выдала лаконичный ответ:

Гиперсвязей не обнаружено.

Глава 30

Тереза отправилась в Лондон поездом. Ей хотелось побыть туристкой, поснимать достопримечательности и купить подарки для друзей. Она понимала, что поездка подходит к концу. Пора было думать о возвращении на работу; хотя начальник сектора и предоставил ей «увеличенный отпуск по семейным обстоятельствам» без точной даты возвращения, она знала, что в Бюро не принято отпускать сотрудников слишком уж надолго, какие бы там ни были обстоятельства. Ее время почти вышло.
Поезд привез ее в самое сердце Лондона, на вокзал Черинг-Кросс. Отсюда было рукой подать до Трафальгарской площади, затем до Уайтхолла, Парламента и, в конечном итоге, Букингемского дворца. Часа через два, исправно послонявшись по знаменитым улицам и площадям, Тереза решила, что хватит строить из себя туристку. Она поймала такси, доехала до Пиккадилли-Серкус и отправилась на поиски Шенди.

Она дошла по Ковентри-стрит до того места, где начиналась пешеходная зона, а затем вернулась по другой ее стороне. Хотя улицу было нетрудно узнать, многое на ней казалось изменившимся. С чем это связано — с тем, что сценарий Шенди был поставлен в 1990 году и потом здесь кое-что перестроили? Или с тем, что компьютерная эмуляция реального городского пейзажа была весьма приблизительна? Терезе было жаль, что в тот раз она так мало присматривалась к обстановке, однако, как это часто бывает в сценарии, огромный объем информации, обрушившейся на все ее органы чувств, мешал сосредоточиться.
Она нашла Шейверс-Плейс, узкий коротенький переулок, шедший от Пиккадилли на юг, но на нем не наблюдалось ничего, хоть отдаленно пригодного под студию порнофильмов. По другую сторону Ковентри-стрит, почти прямо напротив, начиналась Руперт-стрит, которая вела на север, к Шефтсбери-авеню. Примерно на половине Руперт-стрит был, как и помнилось Терезе, захудалый паб «Павлин». Тереза толкнула дверь и сразу же увидела, что попала куда-то не туда. Все, буквально все было здесь совсем иначе. Она внимательно осмотрела зал, но там не было ни одной девушки, хоть отдаленно похожей на Шенди, или хотя бы на Шенди, какой та могла бы стать по прошествии нескольких лет.
Тереза вышла из бара и двинулась назад, вспоминая день, когда она гуляла по этой улице — вернее, по улице, похожей на эту, — ощущая, как плотно облегает бедра кожаная мини-юбка, болтая с Шенди об Аризоне и Финляндии. Они оставили Виллема дожидаться в пабе, а сами гуляли тем временем по Ковентри-стрит. Тереза дошла до колонны с Эротом, затем спустилась по лестнице одного из входов подземки и увидела не кирпичную стенку, которой завершался виртуальный Лондон, а шумный многолюдный перрон.
Однако делать в подземке ей было нечего, и она вернулась на Руперт-стрит. Сдержав искушение заглянуть в «Павлин» еще раз, она дошла до Шефтсбери-авеню и углубилась по Руперт-стрит в Сохо.
Улицы стали заметно уже. Пройдя несколько сотен ярдов, она увидела дверь, по бокам которой светились розовые, по всей видимости — съемные пластиковые панели, в каждую из которых была вставлена большая фотография группы из нескольких голых и полуголых женщин. К фотографиям похотливо тянулся мужчина, лицо которого почти полностью закрывал громоздкий, примитивный шлем-транслятор виртуальной реальности. «Экстремальный Оттяг — Импортный продукт — Внизу! — ТОЛЬКО ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ!» — зазывала рукописная афиша.
У дверей стоял зазывала, молодой парень с «ирокезом» и татуированными слезами, стекающими из уголка левого глаза, с чем очень странно сочетались темный костюм, белая рубашка и галстук.
Странная, неожиданная мысль заставила Терезу вздрогнуть и остановиться. Было понятно, что хозяева этой забегаловки торгуют некой версией «Экс-экс»; судя по картинкам у входа, их ассортимент имел вполне определенную направленность, и было очень даже возможно, что у них есть и сценарии с Шенди… а может, даже и тот, ковбойский, в котором Тереза с ней познакомилась.
Мысли Терезы устремились к границам реальности: она представила себе, как входит в эту невзрачную дверь, платит сколько-то там юнцу с «ирокезом», спускается в подвал, входит в сценарий, где Шенди играет девицу из салуна, самозабвенно трахающуюся с голландским ковбоем, а затем, как и в прошлый раз, уходит вместе с ней, занимая ее тело и сознание, вновь ощущая упоительное стеснение ее вызывающей одежды, выбирается из студии на улицу, гуляет в районе Пиккадилли и Лестер-Сквер, достигает этого места, входа в эту «Экс-экс»-забегаловку, спускается вместе с Шенди в подвал, окунается в пределы нереального…
— Вам что, леди? Хотите войти?
— Нет, — качнула головой Тереза, грубо возвращенная к действительности.
— Для всех дам очень хорошие цены. Огромные скидки. Заходите, я покажу вам куда.
— Нет… мне пока не хочется. Вы что-нибудь слышали о девушке по имени Шенди?
На лице зазывалы появилась растерянность, утрированная татуированными слезами, однако он тут же ухмыльнулся и вытащил из заднего кармана кипу визитных карточек.
— Ну да, Шенди. Здесь она, здесь. Вы хотите Шенди, вы ее получите, без напряга. У нас их сколько хошь, этих Шенди. А чего вам хочется? Вы хотите девочка-с-девочкой с Шенди или просто так посмотреть?
— Вы знаете, о ком это я? — спросила Тереза. — Ее настоящее имя Дженнифер. Она работает в этих местах, в заведениях вроде этого.
— Да-да. — Длинным ногтем на удивление изящного пальца парень отслоил от пачки визиток верхнюю. Тереза подумала было, что это для нее, но парень зажал карточку между большим и указательным пальцами и стал ковыряться уголком в своих желтоватых зубах. — Шенди. Она дает большую скидку на девочка-с-девочкой. У нас их сколько хошь, этих Шенди.
— О'кей, все понятно.
Тереза повернулась и пошла прочь, злая и раздраженная тем, что позволила этому мальчишке втянуть себя в разговор; мысль, которую он перебил, продолжала ее тревожить.
Так что же тогда случится? Что будет происходить в сценарии, если она найдет какой-нибудь филиал «Ган-хо» или забегаловку вроде этой, да что угодно с «Экс-экс»-оборудованием, и войдет там в другой сценарий?
Что тогда будет с виртуальностью? Если прежде реальности соприкасались, не станут ли они пересекаться?
— Эй, леди!
Тереза шла, не замедляя шага.
— Леди! — Парень оставил свой боевой пост, догнал Терезу и тронул ее сзади за локоть.
Тереза резко отдернулась.
— Отвяжись! — выкрикнула она. — Мне ничего от вас не надо!
— А вы, леди, вы тоже из наших? Вы Шенди?
Голос парня перестал быть скучным и монотонным, голосом скучающего зазывалы, теперь в нем звенел искренний интерес. Парень указывал на ее шею. Он был совсем еще мальчишка, лет семнадцати, не старше. Он повернул голову в сторону и чуть вниз и тронул пальцем свою собственную шею. Там был вживлен клапан для наночипов. Сомнений не было, хотя он ничуть не походил на клапаны, виденные Терезой прежде. Больших размеров, он был сделан из ярко-красного пластика и вмонтирован в круглую блямбу из какого-то серебристого материала, возможно, тоже пластика. Это выглядело как поддельный рубин в грубой, безвкусной оправе.
Тереза всегда стеснялась вживленного в шею клапана, думая, что те, кто не знает, непременно решат, будто это последствие какой-то операции. Поэтому она взяла за обычай маскировать свою шею высоким воротником или шарфиком. А вот клапан мальчишки был вызывающе выставлен напоказ. Это яркое пятно было в чем-то подобно пирсингу, было данью моде, громким заявлением о принадлежности к некоему племени.
— Вы торчите на «Экс-экс», леди? Вы фирмовая! Огромные, огромные скидки для фирмовых «Экс-экс»! Зуб даю, мы подыщем вам Шенди!
— Нет, — повторила Тереза, хотя и с меньшей, чем прежде, уверенностью. — Послушайте, я знакома с «Экс-экс». Я просто удивилась, найдя его здесь, в открытом доступе.
— Только для членов. Нужно вступить! Так вы не зайдете? Специальное предложение в дневное время.
Еще раз поняв, что зря тратит время и занимается этим уже давно, Тереза отступила в сторону. Мальчишка продолжал свои уговоры, но она повернулась к нему спиной и пошла прочь с абсолютно, как хотелось ей думать, непреклонным видом. На углу Шефтсбери-авеню ей пришлось остановиться и подождать, пока сменится сигнал светофора; она оглянулась и облегченно вздохнула, не увидев нигде зазывалу.
Она дошла до Черинг-Кросс-роуд и, чтобы отвлечься, провела около часа в одном из больших книжных магазинов, а затем вернулась в окрестности Лестер-Сквер и зашла в кино. Она прибыла на вокзал за несколько минут до отправления последнего поезда на Булвертон; расписания она не знала и лишь потом обнаружила, как здорово ей повезло.

Часом позднее, когда поезд уже миновал Танбридж-Уэллс и въехал в почти беспросветную тьму Сассекса, Тереза, кроме которой в вагоне никого не было, закрыла глаза и попыталась задремать. Но сон не шел, прогулка по Лондону, измотавшая ее физически, оставила голову абсолютно свежей. Тереза вновь и вновь возвращалась к мыслям, возникшим у нее в кино. Несмотря на громкую музыку и ошеломительные спецэффекты, она с трудом следила за ходом экранных событий. Ей было совершенно не до того; нечто, бывшее до того непонятным, неожиданно прояснилось. Перед началом сеанса, когда в зале еще не потух свет, она вспомнила разговор с Кеном Митчеллом, его непонятные доводы против ее пребывания в гостинице. Тогда все эти разговоры о провенантной целостности и линейной когерентности казались Терезе напыщенной заумью, жаргоном компьютерных фриков. Но сценарий Шенди подорвал в ней прежнюю уверенность. У входа в «Экс-экс»-забегаловку у нее возникла идея, как можно заставить реальность пересечься с самой собой; теперь эта идея позволила ей наконец-то понять, о чем говорил Митчелл.
«Экс-экс»-сценарий уже сам по себе являлся своего рода пересечением. Он находился на стыке между человеческими переменными и двоичной логикой.
Программисты брали воспоминания людей о неких событиях, ощущения, вызванные у них этими событиями, их позднейшие рассказы об этих событиях, их воображаемые представления об этих событиях и даже их догадки о том, чем были события на самом деле, они брали все это и переводили посредством кодирования в некий вид объективированного опыта, заставляя исходные события казаться реальными — виртуально реальными. Так создавались сценарии.
Митчелл говорил об «эндогенном кроссовере» — ситуации, когда пользователь «Экс-экс» непреднамеренно вмешивается в структуру сценария, так что в дальнейшем будет казаться, что сценарий изменился в результате предыдущего посещения — или посещений.
Интерактивная природа «Экс-экс» была понятна ей и раньше. Последние дни прибавили только лучшее понимание того, как можно использовать интерактивность, чтобы выявить пределы сценария.
Но с какой такой стати в Терезе видели угрозу для программистов, оставалось для нее полной загадкой.
Оставалось, пока не мелькнула эта дикая мысль — войти в сценарий с Шенди, погулять в нем, испытывая его пределы, отвести «Экс-экс»-Шенди в «Экс-экс»-забегаловку, что на Шефтсбери-авеню, там войти в другой «Экс-экс»-сценарий, модель внутри модели…
Ничего бы из этого не вышло. Ведь это был 1990 год, в то время «Экс-экс» не стал широкодоступным, возможно — не был даже еще разработан. В эмуляции родного для Шенди Лондона не могло быть «Экс-экс»-забегаловки.
Но со временем все изменилось. Глядя невидящими глазами на экран, Тереза вспоминала загадки, окружавшие Джерри Гроува. Двойной комплект оружия, необъяснимые причуды времени в этот последний в его жизни день.

Имелись достоверные свидетельства, что в промежутке между первым актом трагедии, когда Гроув убил в лесу под Нинфилдом молодую женщину и ее ребенка, и финальным побоищем он заходил в салон «Экс-экс». Не было только известно, что он там делал.
Тереза обратилась с расспросами к персоналу, однако те, кто соглашался с ней говорить, рассказывали нечто туманное, даже противоречивое. Устроенная Гроувом бойня была для Булвертона едва ли не самым трагическим событием со времен Второй мировой войны, а свидетели одного из главных ее эпизодов почти ничего не сумели запомнить.
С точки зрения Кена Митчелла и его коллег, любое воссоздание событий этого дня должно учитывать и эпизод с «Экс-экс». Митчелл сказал это прямо и однозначно.
А что, если Гроув успел тогда войти в «Экс-экс»? Что, если в результате две реальности пересеклись?
Не может ли это объяснить загадку оружия, лежавшего в украденной им машине? Достоверно известно, что у Гроува были пистолет и винтовка и что в тот день он взял их с собой. В его доме при обыске их не нашли. Один такой набор был найден в машине, другой при нем, по завершении бойни. Эти наборы пересекались: создавалось впечатление, что это один и тот же.
В большинстве официальных сообщений и репортажей говорилось об оружии, из которого Гроув стрелял. Кое-где упоминалось оружие, найденное в украденной машине. Однако никто не удосужился сопоставить два этих момента. Здесь ощущалась некая смутность, уклончивость, инстинктивное нежелание воспринять идею, что возможны противоречия между двумя наборами объективно установленных фактов.
Тереза чувствовала, что и суть проблемы, и возможные подходы к ее разрешению постоянно от нее ускользают, слишком уж многого она не понимала. Глаза у нее совсем слипались, этому не мешали ни сквозняк, продувавший вагон, ни малоприятная тряска.
На станции Робертсбридж поезд надолго застрял. Ни дежурный по станции, ни кто-либо еще не снизошли до объяснения причины. На поезд навалилась холодная промозглая ночь. Двое рабочих медленно шли по платформе, посвечивая фонариками куда-то вниз, на колеса. Впереди, в голове поезда, кто-то говорил с машинистом — а может, и не с машинистом. Голоса Тереза слышала, но слов разобрать не могла. Двери вагона захлопнулись. Внизу, под полом, запустился генератор. Тереза сжалась от ужаса, что сейчас объявят — поезд, мол, сломался и дальше не пойдет. Был уже второй час ночи, и ей отчаянно хотелось спать. Слишком уж долгий выдался день. В конце концов, к величайшему ее облегчению, поезд дернулся и начал набирать ход.
Все эти дни она думала о Гроуве, особенно после того, как рискнула войти в сценарий того трагического дня.
Это было невозможно забыть. Его мысли ощущались ею как горячее, прямо в лицо, дыхание неприятного, назойливого чужака. Как отстраниться от того, в чью голову ты залез? Это было погружение если не в ад, владыка которого, по мнению многих, завладел душою Гроува, то в глубоко несчастный, ущербный разум, запутавшийся в пустячных страхах, пустячных желаниях и столь же пустячных позывах к мести. Гроув был и нормален психически и безнадежно болен — злой и опасный, как загнанная в угол крыса, социально неполноценный, живущий вне логики здравого смысла, склонный к насилию, абсолютно непредсказуемый, насквозь, как губка, пропитанный ненавистью, никем не любимый и никого не любящий.
Его сознание было так беззащитно, так обуяно яростной, вопиющей никчемностью, что воздействовать на него мог любой, пусть и самый незначительный фактор. Чтобы устроить в сценарии Гроува эндогенный кроссовер, Терезе было достаточно ненадолго в него войти.
Там, в коридоре, Митчелл говорил с ней так, словно она уже устроила кроссовер. В действительности она никак не могла этого сделать.
«В действительности…»
Эти слова повторялись раз за разом. Но действительность, она же реальный мир, была не более чем гипотезой, и притом весьма сомнительной.
За последнее время Тереза узнала, что существуют смежные реальности, и пришла к мысли, что некоторые из них могут пересекаться, а сегодня во время прогулки к ней пришло понимание того, что именно так и было с Джерри Гроувом: своими действиями он породил кроссовер.
Ну а после всех событий — в какой же из этих реальностей живет она теперь? В той, где Гроув забыл свое оружие в украденной машине, или в той, где он вернулся к машине, забрал из нее оружие и пошел в центр города?
Ответ был — и в той и в другой, на что намекало и странное помутнение памяти. Кроссовер, так беспокоивший Митчелла, уже состоялся. Но кто его устроил — Гроув или она?
Терезу неумолимо клонило в сон, мысли кружились в ее голове, повторялись и путались. Середина ночи не лучшее время, чтобы думать о столь тонких материях. А еще она боялась доводить свои мысли до конца, делать выводы.
В конце концов с опозданием на двадцать пять минут поезд остановился в Булвертоне. Тереза почти с сожалением покинула насиженное место и вышла на безлюдный, тускло освещенный перрон. Она шла по ночным улицам быстрым шагом, с одной лишь мыслью в голове: поскорее лечь спать.
Она проникла в гостиницу с помощью мастер-ключа, который дала ей Эми, и тихо, почти на цыпочках дошла по освещенному одинокой лампочкой коридору до лестницы. Ступеньки скрипели, грозя разбудить всю гостиницу. Войдя в номер и закрыв за собой дверь, она на мгновение почувствовала себя школьницей, которая потихоньку, чтобы не будить родителей, прокралась к себе домой.

Глава 31

Утром, уже по дороге на завтрак, Тереза почувствовала: что-то в гостинице изменилось. Проходя мимо Никовой конторы, она сообразила, в чем тут дело: по утрам там всегда играло радио, а сегодня оно молчало. В этом крошечном отклонении от заведенного порядка было нечто тревожное.
В столовой четверо молодых американских программистов оккупировали самый дальний от входа столик; вошедшую Терезу они проигнорировали — как и всегда. Одна из женщин читала «Инвестор кроникл», а свободной рукой ритмично сжимала кистевой эспандер; вторая была в тренировочном костюме, с широкой махровой лентой на голове и полотенцем на шее. Кен Митчелл говорил по мобильнику, а его дружок что-то вбивал в наладонник. Перед каждым из них был непременный их завтрак, приготовленный из неких восточных бобов, взращенных без применения минеральных удобрений и антибиотиков и содержащих высокий процент клетчатки (Эми заказывала их по почте из Голландии за жуткие деньги), но никто ничего не ел.
Тереза села на свое обычное место. Кен Митчелл вызывал у нее раздражение, а вместе с тем и любопытство. Он ее словно не замечал — ну вот, к примеру, сегодня, сидит, повернувшись спиной, и никак не реагирует — и хотя она абсолютно не намеревалась иметь с ним впредь что-либо обшее, ей не нравилось, что он смотрит на нее как на пустое место.
Проходя по коридору, Тереза прихватила свою газету; едва она развернула ее и начала просматривать, как к столику кто-то подошел. Решив, что это Эми, Тереза подняла голову и улыбнулась. Но это была не Эми; в полушаге от столика стоял высокий плотный мужчина с наголо обритой головой, в руках у него были блокнот и авторучка.
— Простите, пожалуйста, вы желаете заказать завтрак? — спросил мужчина.
— Да, секундочку.
Удивленная Тереза взяла со стола меню. За три недели, проведенные здесь, она привыкла просто подтверждать Эми, что хочет то же, что и всегда, то есть фруктовый сок, кофе и много тостов из цельнозернового хлеба. Теперь приходилось все это повторять. Мужчина записал заказ и удалился в сторону кухни.
Терезе казалось, что где-то она его уже видела, непонятно только где. В городе, наверное. Если бы здесь, в гостинице, она бы точно запомнила. Нужно будет получше к нему присмотреться.
Пока она ждала свой завтрак, четверо программистов дружно встали и ушли. Ее они так и не заметили. Кен Митчелл закончил уже разговор и на ходу набирал новый номер.
Тереза осталась в столовой одна. Минуты через две наголо обритый мужчина вернулся с дымящимся кофейником и стаканом апельсинового сока.
— Я не знал, что вы предпочитаете цельнозерновой, — сказал он извиняющимся тоном. — Так что пришлось за ним послать. Сейчас принесут. Тут же пекарня рядом, прямо за углом.
— Да не стоило так беспокоиться, сошел бы и белый. — Тереза увидела себя глазами этого мужчины: еще одна чертова американка, привередничающая со своей непонятной едой. Хотя кой, собственно, черт, ведь этот хлеб записан в меню! — А вообще-то Эми уже знает, что я люблю цельнозерновой, и всегда его покупает.
— Эми здесь больше нет, — сказал мужчина.
Он гордо выпрямился и стоял по другую сторону столика, прижимая поднос к груди.
Тереза удивилась, но не так чтобы слишком; подсознательно она все это время ждала каких-то изменений.
— А что случилось? — спросила она. — С ней что-нибудь не так?
— Нет, с ней все в порядке. Просто захотела отдохнуть.
— И вы ее подменили?
— Я подменил ее во всем. Теперь гостиницей занимаюсь я.
— Вы ею управляете?
— Ну, в общем-то, да, управляю. Я ее новый хозяин.
— Так что же, и Ника тоже нет?
— Все это вышло вчера, совсем неожиданно. Я давно присматривался к этому заведению, а тут вдруг услышал, что Ник продает, мы с ним поговорили и ударили по рукам.
— Вот так вот просто и сразу? Еще вчера они ничего об этом не говорили.
— Скорее всего, они и раньше об этом думали. — (Тереза молчала.) — Простите, пожалуйста, но мне нужно идти, — сказал мужчина. — Хлеб принесет вам моя жена, буквально через минуту.
Мужчина повернулся и ушел, прикрыв за собой служебную дверь; Тереза проводила его взглядом. При всей своей тривиальности, эта новость ее задела. Конечно же, хозяева гостиниц не обязаны оповещать постояльцев о своих делах и намерениях, однако и Ник, и Эми казались такими открытыми, такими откровенными, и было до крайности странно, что никто из них ничего ей не сказал. Ну хотя бы «до свидания», для вежливости.
Тереза налила кофе и начала отхлебывать апельсиновый сок в ожидании тостов. Через несколько минут мужчина вернулся. Он поставил перед ней тосты — засунутые на английский манер в державку, чтобы быстрее остывали, — и собрался было снова уйти, когда Тереза сказала:
— Где-то я вас раньше видела? Вы не знаете где?
— Да, может быть, где-нибудь здесь. Ведь я заходил иногда в этот бар. Только раньше, — он провел рукой по подбородку, — у меня была борода. Я прихожусь Эми деверем. Дэвид Хартленд, так меня звать.
Ну да, конечно же, это он разговаривал с Эми на рынке. Агрессивно разговаривал, но это не казалось тогда особенно важным. А потом она видела его выходящим из здания «Экс-экс».
— Так значит, вы брат?..
— Ну да, брат Джейса, старший. Вы, наверное, знаете, что случилось с Джейсом?
— Эми мне рассказала.
Ее собственные воспоминания, как мертвый Джейс лежал на крыше того дома.
— Мы с Джейсом давно уже думали об этой гостинице, хотели купить ее у Никовых родителей. Тогда все как-то не сложилось, а когда я услышал, что Ник ее продает, то сразу ухватился за удобный случай. — Во время разговора Дейв Хартленд отошел от Терезы на пару шагов и стоял теперь рядом с сервантом. Открыв один из ящиков, он достал ворох ножей и вилок и завернул их в принесенное полотенце. — В Булвертоне все меняется, может быть, и вы об этом слышали. К нам в город приходят большие деньги. — Он как-то многозначительно взглянул на столик, оставленный американцами. — Многие люди станут жить по-другому, а затем постепенно переменится и весь город. Через десять лет вы не узнаете Булвертон.
— Так вы что же, уже купили гостиницу?
— Нужно еще разобраться со всей этой бумажной волокитой, но по рукам мы ударили. У Ника есть адвокат, у меня теперь тоже есть, а адвокаты — известная публика, у них ничего быстро не делается. А Ник и Эми не захотели дожидаться и прямо вчера сорвались и уехали. И вещи свои все здесь оставили, мы их соберем и сложим, пусть забирают, когда захотят.
— А вы не знаете, куда они направились?
— Да нет, они мне не сказали, — ответил Дейв Хартленд, но с какой-то такой интонацией, что Тереза была почти уверена, что он кривит душой. — Думаю, это будет у них вроде медового месяца.
Тереза рассмеялась, но не потому, что усмотрела в этой новости нечто смешное, а скорее просто для разрядки.
— Так значит, я их больше и не увижу? — спросила она. — А ведь мы с Эми почти уже подружились.
— Не знаю. Разве что вы пробудете здесь еще с месяц. Да и то по тому, как Эми и Ник вчера говорили, было не очень похоже, что они думают когда-нибудь вернуться. Слишком уж много тяжелых воспоминаний связано у них с нашим городом. И у них, и у многих других людей.
— Да, я знаю.
А что еще могла она сказать?
Дэвид Хартленд ушел на кухню, прихватив с собой столовое серебро, а Тереза вернулась к окончательно остывшим тостам. Внезапность происшедших перемен вывела ее из душевного равновесия, ей казалось, что она чем-то обидела Ника или Эми, хотя, конечно же, такого никак не могло быть. Тереза часто пыталась поставить себя на место жителей этого городка, дольщиков огромной коллективной скорби. Она знала, какие страдания приносит личная утрата, но могла лишь смутно догадываться, что это такое — быть одним из многих и многих, переживших кровавую бойню. Чувствовать, что ты не один, — легче это или тяжелее? Страх, неразбериха, потрясение, странное ощущение, что ты кого-то предал, вина без вины, журналисты, слетевшиеся как стервятники, — все эти последствия кризиса были известны психологам и подробно ими изучались, но изучать снаружи — это одно, а понимать изнутри — совсем другое. Отправляясь в Англию, Тереза думала, что гибель Энди даст ей возможность понять жителей Булвертона изнутри, но на поверку оказалось, что между нею и ними нет ничего общего, ну разве что эмоциональная заторможенность. Полный паралич желаний и чувств, надежд и стремлений, когда ты пытаешься жить так же, как и прежде, давая волнам скорби гулять, как им вздумается, зная, что ничто не может быть хуже того, что уже случилось, и зная одновременно, что лучше тебе никогда не будет.
Ну и действительно, лучше не становилось. Энди был постоянной зияющей раной, после его гибели жизнь почти замерла, ну разве что Тереза медленно, через боль научалась глядеть в лицо тому факту, что никогда его больше не увидит.
Пока она допивала кофе, Хартленд вошел в столовую, вернул ножи и вилки в ящик серванта, взял вместо них другие и вновь удалился на кухню.
Тереза прихватила со столика свою газету и прошла в крошечную контору, где распоряжались прежде Эми и Ник.
Не найдя там никого, она сунулась в дверь, соединявшую контору с кухней. Хартленд был там, а вместе с ним женщина, видимо, его жена, но он ее не представил. И он, и она были в передниках, на кухонном столе, аккуратно застеленном газетами, было разложено столовое серебро.
— Мистер Хартленд, — сказала Тереза, — мне очень жаль сообщать это вам так сразу, но через день или два я думаю уезжать.
— Да какие тут могут быть извинения. А вы уже знаете точно, когда это будет?
— Нет, пока еще нет. У меня нет еще билета на самолет, да и в городе остались кое-какие дела. Завтра или послезавтра, и уж точно не сегодня.
За разговором Хартленд снял передник и открыл дверь в дальнем конце кухни, выходившую, как знала Тереза, в главный холл, прямо к конторке, которой ни Эми, ни Ник практически не пользовались. Он придержал дверь и жестом пригласил Терезу пройти первой.
Подойдя к конторке, он включил компьютер и несколько минут ждал, пока тот загрузится. Затем начал тыкать пальцем в клавиатуру, пытаясь, по видимости, найти гостиничную бухгалтерию.
— Я не имел еще случая ознакомиться с вашим счетом, — сказал он все тем же извиняющимся тоном. — Слишком уж много вчера было всякого.
— А может, вы посмотрите все сами, а со мной поговорите потом?
— Можно и так, но мне все-таки хотелось найти ваш счет. — (Тереза пару раз видела, как Ник и Эми работали с этой программой, но предложить Хартленду помощь ей было как-то неловко.) — И вы не беспокойтесь, что сбегаете от нас в первый же день, как мы стали хозяевами, — добавил он, отвернувшись от экрана. — Мы с женой только и ждем, чтобы все гости разъехались. А новых селить не будем.
— Так вы что, будете держать ее просто как паб?
— По первости — да, но у нас есть большие планы. Только нужно будет сперва договориться с городским советом, потому что мы хотим сделать из этого здания вроде как мультимедиа-паб, слыхали о таких? Я видел их в Лондоне, а месяца два назад и в Брайтоне тоже открылся, здоровый. Здание у нас большое, а используется слабо, да и парковка почти всегда пустая. А ведь гостиница стоит у большой дороги, на самом идеальном месте. У вас в Америке вроде бы нет таких штук, да?
— Мультимедиа у нас есть, а вот про пабы я как-то не слышала.
— Это их так называют. Мультимедиа-паб — это вроде как развлекательный комплекс, много всяких развлекалок под одной крышей. Начнем мы с самого главного: большой, во всю длину здания, пивной с баром и летней верандой. Ну а потом займемся остальными этажами. В подвале будет дискотека, на задней стороне — ресторан с небольшим семейным залом, а наверху — интернет-кафе. Весь верхний этаж мы отдадим под бутики и ремесленные мастерские. Мы хотим, чтобы люди приходили к нам семьями, а потому устроим игровую площадку с галереей, откуда родители смогут следить за своими детьми, не забывая попутно выпить. Мы даже думаем о тренажерном зале, чтобы можно было перед едой и выпивкой покачать немного мышцу. Знаете этот сарай на задах, куда Ник с Эми сваливали всякое барахло? Вот его мы и оборудуем. А еще мы, пожалуй, организуем тут «Экс-экс». Я уже переговорил с этими вашими друзьями из Америки. Их компания скоро будет продавать тут у нас франшизы на «Экс-экс», и если не зевать, мы станем первым частным заведением на всем южном побережье.
— Да, вы зря время не теряете, — заметила Тереза; бьющая через край энергия Хартленда производила сильное впечатление.
— Я прожил в Булвертоне всю свою жизнь и много уже лет наблюдаю, как эта гостиница постепенно сходит на нет. Вы же знаете, что творится у нас наверху: там нужно оставить голые стены и сделать все по новой, с нуля. Ничего, мы с Джин знаем, как заставить это здание приносить доход, но сперва потребуется вложить чертову уйму сил и денег, тем более что хочется поскорее, ведь мы с ней не слишком молодые и моложе не становимся.
— Да кто ж становится.
Тереза с трудом себе представляла, во сколько обойдется полная перестройка гостиницы в соответствии с планами Хартленда, но счет шел явно на миллионы. А не его ли она видела торгующим с лотка на рынке? Как-то не тот бизнес, на котором можно сколотить капитал, достаточный для столь масштабного предприятия.
Она стояла и ждала, хотя давно уже было ясно, что ничего он в компьютере не найдет, во всяком случае — сейчас. Чем больше она смотрела, как он мучается с элементарнейшим софтом, тем больше ее это бесило, и она понимала, что стояние над душой далеко не самая лучшая помощь. В конце концов она вторично предложила разобраться со счетом потом. Хартленд согласился с явным облегчением.

Глава 32

Думая о кроссовере и как его избежать, Тереза вышла на прогалину, где были вкопаны в землю три длинных деревянных стола. За одним из столов сидела молодая женщина, на столе лежали пластиковые чашки и тарелки, объедки и детские игрушки. Женщина смеялась, ее маленький сын бегал по траве, увлеченный какой-то игрой.
Не в силах смотреть на мир глазами Гроува, Тереза забилась в самые дальние закоулки его сознания. Ну как же могла она и смотреть его глазами, и фарисейски отводить их в сторону?
Гроув широким, картинным движением выхватил пистолет. Затем передернул затворную раму и с упоением услышал сухой деловитый щелчок.
Женщина на звук обернулась. Вид человека с пистолетом привел ее в панический ужас. Она что-то закричала и стала слезать с бревна, чтобы дотянуться до ребенка, однако ужас сделал ее движения медленными и неловкими. Думая, что все это игра, мальчик отпрыгнул в сторону. Крик женщины превратился в пронзительный визг, который становился все выше и вдруг сменился звенящей тишиной, словно перейдя в диапазон ультразвука.
«А ведь Гроув в жизни своей не стрелял из пистолета!» — мелькнуло у Терезы.
Гроув держал пистолет в одной руке, как зеленый новичок. Тереза инстинктивно его поправила. Чтобы правая рука не дрожала, она сжала ее кисть левой, потом сместила прицел пониже, чтобы компенсировать отдачу, и расслабила указательный палец, чтобы тот нажимал на спуск мягко, без рывков.
Как раз в тот момент, когда женщине удалось наконец слезть с бревна, Гроув прострелил ей голову. Затем он направил пистолет на ребенка.

Тереза снова сидела в украденной машине, не успевший остыть пистолет лежал рядом с ней на сиденье. Так это ж всего лишь сценарий, оправдывала себя Тереза. Это было реальным, но теперь-то оно нереальное, это случилось в прошлом, эта женщина ничего не знала, я никак не могла все это остановить, я не должна вмешиваться, пусть Гроув продолжает, эта женщина и ее ребенок, они же не пострадали, все это воображаемое. Они умерли задолго до того, как я прилетела в Англию, Гроув убил их сам, без моей помощи.
А как убил? Ведь это я научила его стрелять, раньше он не умел…
— Да заткнись ты на хрен!
Оглушенная и растерянная, Тереза и сама не заметила, как поднялась на поверхность его сознания; пришлось спешно уходить вглубь. Приближаясь к поверхности, она яснее воспринимала его мысли и действия, но в то же время становилась с ним заодно, брала на себя часть ответственности; забиваясь вглубь, она теряла связь с его дикими побуждениями, а потому получала возможность на него влиять. Как удержать тут хрупкий баланс?
За то время, пока Гроув ехал к Булвертону, Тереза несколько раз сменила ментальную позицию, пытаясь найти такое место, чтобы видеть все достаточно ясно, не ощущая ежесекундно его мерзкой, банальной жестокости.
Больше всего поражало Терезу, что она не находила в сознании Гроува ни мыслей, ни эмоций, связанных с тем, что он только что сделал. Если сама она не могла сейчас думать ни о чем, кроме пережитого кошмара, то мысли Гроува были заняты совсем иным: ему опять попалась не такая машина, говно собачье, долбаный выхлоп пердит так громко, что охренеть можно, и денег, мать их, ни хрена, а те четыре десятки, что этот мудак оставил в машине, тратить не хочется, ведь надо будет вечером отметить. Где эта сучья Дебра? Ну точно этот Марк отодрал ее ночью, ублюдок хренов, деньги нужно, а где их взять, забыл пошмонать в сумке этой бабы, это ж надо быть таким мудаком…
Пока Тереза подбирала себе место в его сознании, Гроув скинул скорость и свернул на площадку автозаправки «Тексако». Единственная на заправке машина уже уезжала, мигала левым поворотником в ожидании просвета на шоссе. Ее водитель окинул Гроува безразличным взглядом.
Гроув поставил «монтего» наискось к насосам, чтобы любой другой машине было трудно подъехать с той стороны, а затем взял с сиденья пистолет и пошел в контору.
Молодая симпатичная брюнетка — Маргарет Ли, отказавшаяся говорить с Терезой, — сидела у кассы и листала глянцевый журнал. Она вскинула глаза на Гроува, пробиравшегося между стойками с шоколадками, газетами и журналами, и тут же заметила пистолет.
Помедлив в неуверенности какую-то сотую долю секунды, она вскинула правую руку вверх и отскочила от стойки назад; в то же самое мгновение на стойку с лязгом и грохотом упала стальная, тускло-серого цвета защитная перегородка, на пол посыпались сбитые ею шариковые ручки, рекламные купоны и прочая ерунда.
Тереза почти физически ощутила, как в Гроуве вскипают гнев и ненависть, он вскинул пистолет и дважды выстрелил в перегородку. В густой металлической сетке появились заметные вмятины, пули застряли в ней, но пробить не смогли. Гроув подскочил к перегородке и ударил по ней локтем. Перегородка почти не шелохнулась.
Посередине нее, на самом видном месте, красовалась надпись, которую Гроув почти не заметил, но Тереза все же прочитала:

Эта защитная перегородка является пуленепробиваемой. огнестойкой и звуконепроницаемой 
ПЕРСОНАЛ НЕ МОЖЕТ ВСКРЫТЬ ЕЕ САМОСТОЯТЕЛЬНО
Не пытайтесь ее взломать
Сигнал тревоги был автоматически отправлен компетентным службам

Гроув выпустил в перегородку еще две пули, все с тем же успехом, а затем бегло огляделся, чего бы украсть. Рядом стоял высокий холодильный шкаф с прохладительными напитками; Гроув разбил его стеклянную дверцу двумя выстрелами, залез рукой внутрь и вытащил две банки кока-колы. Затем начал лупить ногой по тяжелой витринной стойке, но ничего не добился, а только слегка ее сдвинул. Под конец он схватил несколько журналов и сунул их под мышку правой, державшей пистолет руки.
Никуда вроде бы не спеша, он пересек заправочную площадку, подошел к «монтего» и открыл левую переднюю дверцу. Добычу он просто закинул в машину, а пистолет аккуратно положил на пол между передними сиденьями.
Затем он открыл багажник и достал оттуда винтовку. Держа ее стволом вверх, он с массой лишних движений, словно перед кем-то рисуясь, вставил рожок с патронами и передернул затвор. По шоссе, совсем рядом, постоянно сновали машины. И никто ничего не замечал — ни люди, сидевшие за рулем, ни их пассажиры.
Тереза, недвижно сидевшая в голове Гроува, прямо за его глазами, видела все.
Она осторожно подалась вперед, намереваясь войти в его мозг, но в ужасе отпрянула. Его мозг был пуст от всяких мыслей, пуст, насколько это возможно. Она нашла там лишь почти бессловесную тину перемежающихся образов: бабу убить найти шарахну трижды долбаная дверь окно бежать другую тачку…
Махнув рукой на риск еще раз вмешаться в сценарий, Тереза отступила вглубь, насколько это было возможно. Гроув шел по заправочной площадке, направляясь к той стороне здания, где было окно ночного кассира. Он остановился прямо перед ним и вскинул винтовку. За окном горел свет, но Маргарет Ли видно не было.
Гроув простоял так несколько секунд и был вознагражден за свое терпение, когда девушка медленно, с опаской встала. Она повернулась к окну и тут же увидела Гроува, который целился в нее из винтовки.
Гроув выстрелил. Отдача ударила его в плечо, закаленное стекло словно стало матовым, покрылось паутиной мельчайших трещин. Он выстрелил еще два раза, обе пули попали в окно, но не смогли его разбить.
Гроув подскочил к окну, но паутина трещин была настолько густой, что сквозь нее ничего не было видно.

Гроув вернулся к машине, сел в нее, швырнул винтовку на заднее сиденье и запустил мотор. Не оглядываясь больше назад, он вдавил педаль чуть не до пола и сорвался с места, зацепив громко лязгнувший насос. Он бешено мчался к Булвертону, мигая фарами каждой едущей впереди машине, чтобы затем с безрассудным упрямством ее обогнать.
А Тереза, сидевшая в его мозгу, чувствовала себя совершенно спокойно. Вообще-то быстрое вождение, если только за рулем не сидел Энди, вселяло в нее панический ужас, однако тут она была уверена, что ничего чрезвычайного не случится. Даже если Гроув столкнется лоб в лоб со встречным автомобилем, все равно ей ничто не грозит. К тому же она точно знала, что аварии не будет, потому что аварии не было .
Пустой автобус вывернул с проселка прямо перед носом у Гроува и неспешно покатил в сторону Булвертона. Гроув резко притормозил; некоторое время он ехал следом за автобусом, а потом пошел на обгон. Впереди показались и стали быстро приближаться две полицейские машины, их фары сияли, мигалки мигали, сирены истошно выли. Гроув сбросил скорость и укрылся за громоздкой тушей автобуса, но как только полицейские проехали, он его тут же обогнал.
До Булвертона было совсем недалеко. Через считаные минуты впереди показалась развязка, прямо была дорога к центру города, а свернув налево или направо, ты попадал на дорогу вдоль Гребня. Гроув решил свернуть налево, причем не стал сбавлять скорость, а резко повернул руль и юзом вылетел на поперечную дорогу. Здесь движение было плотнее, и Гроув не мог уже гнать как бешеный, однако он продолжал при малейшей к тому возможности обгонять другие машины. Опасная скорость, рискованные маневры — Терезе все это даже нравилось; будто смотришь автомобильную гонку в кино, зная, что все это понарошку и опасности нет никакой.
Было твердо установлено, что после автозаправки машина Гроува появилась рядом со зданием «Экс-экс», поэтому следовало ожидать, что туда он и направляется. На подъезде к боковой дороге, ведущей в промзону, Тереза взяла себя в руки, заранее зная, что Гроув повернет опасно, почти не сбавляя скорости. Однако он продолжал петлять в потоке движения, обгоняя машину за машиной, и лихо проскочил поворот. Проехав таким манером еще немного, он притормозил и свернул на Херефорд-авеню — улицу, сплошь застроенную жилыми домами. Тереза увидела клочок далекого моря, легкие как пух облака на горизонте и дымку, повисшую над городом, а затем машина снова свернула, на этот раз — в узкий переулок. Тереза узнала шеренгу унылых домов, в одном из которых жил Гроув. Машина резко затормозила, въехав двумя колесами на тротуар.
С ненавистью глядя на ближайший дом, Гроув надавил на клаксон. Гудел он долго, не меньше минуты, однако дом словно вымер.
— Какого хрена! — прошипел он сквозь зубы и буквально вылетел из машины.
Рывком распахнув заднюю дверцу, он схватил лежавшую на сиденье винтовку и пошел, почти побежал к дому, ничуть не прячась и не скрывая оружия. Тереза не могла не вспомнить, чему учили ее в Бюро: приближаясь к зданию, ситуация в котором неизвестна, используй все доступные укрытия.
Как только она это подумала, Гроув пригнулся и свернул в сторону; теперь он не пер напрямик к парадному входу, а крался к дальнему концу деревянной изгороди.
«Я все еще воздействую на него!» — мелькнуло у Терезы.
Она осторожно продвинулась вперед и тут же отступила под напором тупой, безрассудной ненависти, бушевавшей в сознании Гроува.
Держа винтовку наперевес, Гроув вышиб ногой хлипкую заднюю дверь и ворвался в дом. Дебра стояла посреди самой большой в доме комнаты и нянькала, как ребенка, серую полосатую кошку. Вид у нее был измученный, перепуганный и такой, словно она всю жизнь недоедала. И только теперь Тереза заметила, что Дебра беременна. Как только в комнату ворвался Гроув, кошка вырвалась, до крови исцарапав Дебре руку, и куда-то убежала.
Видя, что Гроув поднимает винтовку, тощая, жалкая девушка молча попятилась и на втором шажке уперлась икрами в открытый ящик из-под чая.
«Нет! — подумала Тереза. — Ведь этого не было! Почему он не пошел в салон "Экс-экс"?»
Царапая ноги о металлическую окантовку, девушка обогнула ящик и стала пятиться дальше, стреляя по сторонам испуганными глазами.
И вдруг Гроув опустил винтовку, повернулся и пошел в глубь дома, так и не сказав ни слова. Он вышел через парадную дверь и направился прямо к машине. Там он открыл багажник, забросил в него сперва винтовку, а затем и пистолет, лежавший между передними сиденьями. И с размаху захлопнул крышку.
Соседи молча наблюдали. Какая-то женщина затолкала своих детей в дом, а следом вошла и сама, оглушительно, как из пушки, хлопнув дверью.
«Так что же это такое? — думала Тереза. — Я ли помешала ему застрелить Дебру? Или он бы и так не стал?»
Она продвинулась в мозгу Гроува немного вперед, заранее готовя себя к урагану его бредовых мыслей, однако встретила там лишь мир и покой. Он думал, как лучше добраться до Уэлтон-роуд. Доехать до конца улицы и там свернуть к Гребню по Холмен-роуд или прямо отсюда вернуться назад той же дорогой, по которой приехал?
Обыденность этих мыслей была не менее, если не более, отвратительной, чем бешеная, багровая ненависть, бушевавшая в нем в прошлый раз. За последние полчаса он убил женщину и ребенка и был близок к тому, чтобы убить еще двух женщин, и вот извольте любоваться, сидит себе за рулем, и нет у него большей заботы, чем в какую сторону лучше свернуть.

И снова она отступила в глубь его мозга. Неожиданный ход событий повергал ее в замешательство, она все яснее осознавала, насколько чувствителен этот сценарий.
Он был в корне отличен от всех сценариев, знакомых ей прежде; если там ей приходилось действовать, не зная об обстановке ничего или почти ничего, то здесь она знала очень многое еще до того, как приехала в Булвертон, а потом узнала гораздо больше. Она поговорила со многими очевидцами, просмотрела массу видеофильмов и телевизионных выпусков новостей, прочитала десятки воспоминаний о событиях и официальных докладов; она сильно подозревала, что примерно такой же материал был использован программистами для создания вот этого, в котором она сейчас, сценария.
Ну и другие свидетели — они тоже внесли свой вклад: парни, игравшие в бильярд, когда Гроув зашел в «Булвер армс», Фрейзер Джонсон, видевший на набережной, как Гроув купил кокаин, Стив Рипон, который подвез Гроува до паба и снова встретил его на Баттл-роуд, Маргарет Ли, чудом спасшаяся от Гроува на автозаправке, а может, и полицейские, проехавшие мимо него, торопясь на ту же автозаправку. Как знать, может быть, даже жители домов, мимо которых он сейчас проезжает!
И другие, те, с которыми она почти не беседовала, посчитав их показания неинтересными, те, кто уехал из города, а люди из «Ган-хо» их нашли и купили их воспоминания. Все те, кто видел хоть малую толику этой кошмарной эпопеи, кого она никогда не видела и не увидит, о ком никогда не услышит, те, кто еще не успел залечить свои раны, те, кто наотрез отказался с ней разговаривать, либо посчитав ее журналисткой, либо по какой-нибудь другой причине, те, кто ее и вовсе не интересовал, поскольку то, что они видели, было всего лишь подтверждением того, что видели или рассказали другие.
Запертая в гнусном сознании Гроува, она могла все же думать и сама, думать о реальном мире, где она существовала, и слушала, и записывала, собирала воспоминания очевидцев примерно так же, как собирали их авторы этого сценария.
А сейчас ей очень хотелось выйти из сценария, и пусть виртуальный Гроув навечно застынет в машине, вечно мчащейся по тесным улочкам нижнего Гребня.
Экстремальная реальность, куда она вошла на этот раз, была реальностью, ей известной. Предметное окружение до йоты повторяло Булвертон, в котором она жила. Такими помнились улицы города Нику и Эми, Дейву Хартленду, Мерсерам и всем остальным очевидцам. Точно так же помнила их и она, и не было вокруг ничего неожиданного — ну разве все та же симулированная правдоподобность, скрупулезная проработка деталей.
Гроув вел машину, а она смотрела сквозь его глаза и видела на стенах граффити, то намалеванные, то нанесенные распылителем, видела мусор на тротуаре, вмятины и царапины на корпусах припаркованных автомобилей, занавески на чьих-то окнах. И все это разное, индивидуальное, прописанное с невероятной подробностью.
Никто из тех, на чьих воспоминаниях строился софт «Экс-экс», не смог бы вспомнить все эти подробности, никто не смог бы сказать, пусть даже самому себе, что на той-то и той-то конкретной улице столько-то и столькото домов, чьи фасады покрашены так-то и так-то, что их крошечные садики высажены и взращиваются таким-то и таким-то способом, а запущенные садики зарастают лопухами вот так-то и так-то, что на мостовой этой улицы столько-то и таких-то выбоин и заплат, что у ее обочины припарковано столько-то машин таких-то марок и годов выпуска, и целехоньких, и донельзя истрепанных, и каких угодно между, никто не припомнил бы отчаянного кота, едва не попавшего под колеса машины, не припомнил бы, что с верхней части холма, с тех мест, где не заслоняют деревья, можно видеть уличное движение вдоль Гребня: красный фургон фирмы «Норберт дентрессэнгел» с его ярким знакомым логотипом, белый двухэтажный автобус компании «Стейджкоуч» с рекламой местного магазина компьютерной техники, оранжевый с белым доставочный фургон магазина «Сейнсбериз», разноцветные крыши множества машин, плохо различимые из-за угла зрения и отблесков яркого неба. Люди не всматриваются в такие детали, отмечают их лишь подсознательно, и они попадают в сценарий не как точные факты, но как наметки, намеки для пользователей, по которым те должны в некотором роде выстраивать реальность, соответствующую конкретной обстановке.
Подробности ожидаются по привычке, ставшей инстинктом: в жилых кварталах современной Британии, да и любой другой развитой страны, нет такой улицы, по обочинам которой не стояли бы машины. Человек, отдающий свою память программистам «Экс-экс», и думать не станет об этих машинах, но все равно они попадут в сценарий элементами заднего плана, и пользователь увидит их, потому что ожидает увидеть, и достроит подробности из своих собственных воспоминаний, из своей доли в коллективном бессознательном, из того, что он знает о мире.
А в результате пользователь не был пассивным, бесправным наблюдателем: его воля и опыт, мысли и чувства изменяли структуру сценария.
Экстремальная реальность была временным соглашением, менявшимся по прихоти любого из участников.
Непреложными были одни лишь пределы воображения: в сценарии ты мог развернуть машину и покинуть место действия, выехать из города, мчаться по шоссе к горизонту, и все это будет подсознательно ожидаемым, наполнится убедительными подробностями, температурными и звуковыми эффектами, телесными ощущениями.
Но конец неизбежен, потому что нельзя фантазировать без конца: дорога будет тянуться и тянуться, повторяться и повторяться, ты никогда не доедешь до близкого вроде бы моря, вход в подземку будет закрыт кирпичной стеной.
Ограничением предельной реальности любого сценария была неспособность представить себе, что лежит за ее пределом.

Гроув выехал из жилого района и, ничуть не снижая скорости, вломился в поток машин, стремившийся вдоль Гребня. Тереза утратила всякий интерес к тому, что творилось в его сознании, и не лезла вперед, на поверхность.
Его глазами она напряженно высматривала поворот на улицу, где стояло здание «Экс-экс». Улица была слева, поворот приближался, до него оставалось всего ничего.
Перед тем как свернуть, Гроув сбросил скорость — в точности как сделала бы она. Она снова вмешалась.
По какому-то неясному побуждению Тереза подняла левую руку Гроува и пощупала его шею чуть пониже затылка. Ощущение оказалось довольно мерзостным: толстая, как колода, шея сплошь поросла колючей щетиной и взмокла от пота. Тереза подвигала пальцами из стороны в сторону и вскоре наткнулась на клапан.
Был ли он здесь и раньше? А может, она нашла его лишь потому, что ожидала найти?
Пока она думала, Гроув снова перехватил контроль над машиной и повернул на слишком большой скорости. Задние колеса занесло. Гроув выругался, вернул левую руку на баранку и кое-как спас положение. Тереза решила, что пусть уж он дальше ведет машину сам, как умеет.
Секунду спустя он прижал машину к обочине прямо напротив здания «Экс-экс» и заглушил мотор.

Глава 33

Тереза была не совсем уверена, что собирается делать Гроув, и эта ее неуверенность сразу на нем отразилась.
Он бегло ощупал автомобильный приемник, а затем начал крутить и дергать его ручки. Ручки держались просто на трении; когда он их вытащил, освободился крепежный кронштейн, а несколько секунд спустя ему удалось вытащить из гнезда и весь приемник. Табличка на кожухе предупреждала, что прибор защищен от воровства электронной кодирующей системой. Увидев табличку, Гроув возмущенно оттолкнул приемник, и тот закачался под приборной доской на соединительных проводах.
Затем Гроув выбрался из машины и прошел назад, к багажнику. Тереза напряженно наблюдала, ведь приближался критический момент. Гроув должен был либо достать пистолет и винтовку, либо оставить их спрятанными в багажнике.
Пока она это думала, Гроув раздраженно побарабанил по багажнику пальцами и прошел дальше, направляясь к входу в здание «Экс-экс».
Она заставила его по пути оглянуться.
Для нее это было нечто вроде последнего глотка реальности, последнего глубокого вдоха перед тем, как уйти с головой в темную, опасную воду.
Повисшая над городом дымка не скрывала его от глаз, однако скрадывала детали, мешала любоваться панорамным видом.
А не может ли быть, что этой дымкой сценарий ставит предел своей виртуальной реальности?
Гроув, которому вовсе не хотелось ни на что любоваться, раздраженно пнул ногой ком засохшей грязи; Тереза позволила ему отвернуться от панорамы и идти дальше. Он толкнул стеклянную дверь и прошел прямо к столу Полы Уилсон, сегодня снова дежурила она.
Он вынул из кармана ворованные деньги и бросил их на стол.
— Я хочу попользоваться этим вашим оборудованием, — сказал он. — Здесь сорок фунтов… хватит, думаю.
— А вы к нам записаны?
Конечно же нет, подумала Тереза. Гроув провалился бы уже на первых трех вопросах психологической анкеты. Интересно, что он соврет, чтобы выкрутиться.
— Не здесь. В Мейдстоне. Обычно я хожу в Мейдстон.
Гроув сунул руку в задний карман, долго там копался и наконец вытащил запаянное в пластик удостоверение. И мельком на него взглянул. Удостоверение плыло перед глазами, так что Тереза не могла оценить, насколько оно настоящее; она знала, что задержи Гроув взгляд подольше, оно вошло бы в фокус.
Пола взяла удостоверение, скользнула по нему глазами и ни в чем не усомнилась. Она положила четыре десятки в ящик стола, а затем ввела в компьютер серию и номер удостоверения. После недолгой паузы она пропустила удостоверение через магнитную рамку и вернула его Гроуву вместе с обычной стопкой информационных брошюр.
— Все в порядке, мистер Гроув. Благодарю вас. Выбирайте сценарий, а потом техник вам поможет.
Гроув взял удостоверение, сунул его в карман и направился к внутренней двери. Ему — или Терезе? — было прекрасно известно, где тут что расположено. Быстро найдя свободный терминал, он сел перед ним и открыл каталог, знакомый ему, по всей видимости, ничуть не хуже, чем ей.
Последнее время Тереза бывала здесь едва ли не каждый день, а потому все ее существо отказывалось поверить, что она находится в теле Гроува и что происходящее сейчас не реальность, а только сценарий. Тем временем мимо прошла Патрисия, и Тереза заставила Гроува вскинуть на нее глаза.
— Привет, — сказала/сказал она/Гроув Патрисии.
— Здравствуйте, давно не виделись.
Кому был адресован этот ответ — ей самой, как реализация ее ожиданий? Или Гроуву, старому клиенту «Экс-экс»? Или просто человеку, которого Патрисия встречала и прежде?
Стремясь минимизировать свое влияние на поступки Гроува, Тереза покинула задние доли его мозга и продвинулась вперед. Пока она находилась там, любая ее мысль, любая подмеченная ею мелочь мгновенно отражались на ее решениях и действиях. В предельных случаях она фактически становилась Гроувом. Никогда прежде, ни в одном из опробованных ею сценариев не встречалась она со столь живым, действенным откликом.
Стараясь быть по возможности безучастной, она смотрела на быстро сменяющиеся экраны опций. «А что это он ищет?» — подумала она, а затем подумала, не повлияет ли на него само это думание. Во всяком случае, он словно слегка запнулся.
А затем она вспомнила виртуальный Лондон и как просто ей было разговаривать с Шенди.
— Джерри? — сказала она.
— Кто это?
— А что ты там ищешь?
— Заткнись к едреной матери!
Этот мысленный выкрик сопровождался своего рода мысленным ударом, оглушительным отторжением, исполненным страха, ненависти и трусливой наглости. И вновь она брезгливо ощутила на себе его жаркое дыхание.
Она отшатнулась в глубины кроссовера. Гроув опасливо ссутулился и застучал по клавиатуре так быстро, что было не уследить, что он хочет сделать и зачем. На экране появлялись, чтобы тут же исчезнуть, какие-то меню и перечни. Тереза снова подумала, что она лишняя в этом сценарии, что давно пора выйти. Но выходить ей не хотелось, тем более — сейчас, в критической точке сценария. То, что делал Гроув в салоне «Экс-экс», серьезнейшим образом повлияло на весь ход дальнейших, совсем уже близких событий.
И ей не хотелось начинать потом все с начала. Жизнь Джерри Гроува за этот день, столь подробно расписанная в сценарии, была почти невыносима и отнимала много времени.
Терезе никогда еще не попадалось таких долгих, изнурительных сценариев, никогда еще не было, чтобы сценарий ее так ошеломлял. Ей претила мысль, что придется еще раз соседствовать и даже сотрудничать с пошлым, бездумным злом, гнездящимся в сознании Гроува. А главное, ей было бы невыносимо вернуться к началу и вновь пережить совершенные им убийства, вновь стоять перед выбором: либо не вмешиваться, а значит, попустительствовать, либо вмешиваться, а значит — соучаствовать.
Если уж столько терпела, нужно дойти до конца и узнать, что же он сделал. А на экране все мелькали страницы каталога, и Тереза постепенно склонялась к мысли, что Гроув перебирает опции случайным образом, практически на автопилоте, ведь при такой скорости невозможно ничего прочитать.
Неожиданно пальцы Гроува замерли, тело заметно расслабилось и подалось вперед; казалось, что напряженные поиски были стержнем, его поддерживавшим, а теперь этот стержень вынули.
Тереза взглянула на экран и прочитала верхнюю строчку:
Интерактивный  / Полиция  / Убийство  / Огнестрельное оружие  / 1950  / Уильям Кук  / Эльза Джейн Дердл .
Рядом с именем Эльзы был крошечный стоп-кадр: синее небо, гнущиеся под ветром пальмы, шеренга наискось припаркованных, блестящих на солнце машин.

Вероятность, что этот сценарий попался Гроуву случайно, отличалась от нуля на ничтожно малую величину. И ведь она-то считала Эльзу своей, и только своей! Терезу захлестнуло негодование, и тут же, как по сигналу, Гроув вышел из секундного ступора. И вновь началась гонка по безбрежным многоступенчатым просторам каталога. Описания сценариев меняли друг друга так быстро, что казалось, Гроув заранее знает, что появится на экране в следующий миг. И опять, как и в прошлый раз, он резко остановился.
Участие  / Содействие жертвы  / Интерактивный  / Полиция штата или округа  / Полиция штата  / Виргиния  / Беглый  / Множественное убийство  / Немотивированная вспышка  / Огнестрельное оружие  / Сэм Уилкинз Маклеод .
И стоп-кадр с группой людей на фоне чего-то ярко расцвеченного. В первое мгновение Тереза не узнала эту сцену, но затем вынудила Гроува наклониться, вглядеться в картинку и растянуть ее мышью на всю нижнюю часть экрана.
Это была она сама, вместе с Риком и детьми, в «Счастливом бургбаре Эла», в маленьком городке Оук-Спрингс, расположенном на хайвее 64 между Ричмондом и Шарлоттсвиллем. На кадре они как раз проходили мимо стойки самообслуживания. Яркий логотип Элова заведения было ни с чем не перепутать.
Тереза не верила своим глазам, ведь можно было думать, что этот кусочек ее давнего опыта надежно погребен под позднейшими слоями виртуальной реальности. Ее потрясение тут же вызвало реакцию у Гроува. На экране вновь замелькали страницы каталога; Тереза смотрела на них, ошушая свою полную беспомощность.
Перед ней ускоренно прокручивалось ее собственное виртуальное прошлое, она же смотрела на него глазами человека, который скоро, очень скоро устроит кровавую бойню.
И снова Гроув притормозил свои розыски. Теперь на экране было написано:
Участие  / Интерактивный  / Великобритания  / Англия  / Страны или графства  / Полиция графства  / Сассекская полиция  / Множественные убийства  / Немотивированная вспышка  / Огнестрельное оружие  / Пистолет  / Полуавтоматическая винтовка  / Джеральд Дин Гроув  / Часть 1 .
Ниже, после пробельной строчки, было написано:
Участие  / Интерактивный  / Великобритания  / Англия  / Страны или графства  / Полиция графства  / Сассекская полиция  / Множественные убийства  / Немотивированная вспышка  / Огнестрельное оружие  / Пистолет  / Полуавтоматическая винтовка  / Джеральд Дин Гроув  / Часть 2.
Курсор замер на стоп-кадре части первой; Гроув смотрел на экран и держал руку на мыши, явно собираясь запустить просмотр. На стоп-кадре был сам Гроув; он сидел в машине, наклонившись вперед и запустив руки под приборную доску. На заднем плане легко угадывалась булвертонская набережная.

«Он играет со мной, — думала Тереза в мозгу у Гроува. — Или это я с ним играю.
И нужно выходить из сценария. Я совершенно не готова к такому повороту событий».
Ее мысли привели Гроува в движение. Тереза смотрела на экран, обреченно ожидая, что еще он придумает.
На стоп-кадре следующего сюжета была молоденькая порноактриса в окружении стандартных атрибутов ковбойского салуна. Камера застала Шенди врасплох: между дублями, в тот момент, когда она закинула руку за спину, словно почесываясь, а в действительности — оттягивая рубашку, чтобы не так резал лифчик.
Гроув прытко увеличил изображение и стал похотливо оглядывать роскошные формы девушки, в чем поневоле принимала участие и Тереза.
Гроув, в чьем сознании — или мозгу, или как уж там назвать эту зловонную выгребную яму — затаилась Тереза, буквально сочился хищной похотью. Без труда преодолев сопротивление Терезы, он подвел курсор к квадратику «Экс-экс», призывно мерцавшему в верхней части кадра.
Он кликнул и снова замер, теперь — в ожидании нано-чипов.
— Нет! — сказала Тереза себе или Гроуву, вслух или прямо в лицо, или как уж там это было. — Только не Шенди!
— Заткнись к едреной матери. — Гроув извлек из доставочного устройства пузырек с запрограммированными наночипами, встал из-за стола и шагнул к выходу из кабинки. — Кто б ты там на хрен ни была, заткнись к едреной матери.
Хотя в мире, где выросла Тереза, ругань была делом вполне обычным, она всегда ненавидела и это выражение, и тех мужчин, которые его употребляли. Именно мужчин — хотя встречались и женщины, ругавшиеся почище любого мужика, но как-нибудь иначе, не такими словами. В Бюро специально обучали сотрудников не реагировать ни на какие оскорбления, однако эта злосчастная фраза неизменно выводила ее из себя, заставляла забыть о всех опасностях.
— А вот хрен тебе, тетка, — откликнулся Гроув на ее мысли. — Заткнись к едреной матери.
— Только не Шенди, ублюдок ты сраный!
— Я же сказал тебе, заткнись к едреной…
Тереза забилась в самый дальний уголок его сознания, униженная и бессильная, не способная больше влиять на события, разве что по случайности.
Наконец-то она хоть немного приблизилась к пониманию сути таких, как Гроув. Все испытанное ею за это время было — для него — некоего рода ширмой, неосознанным стремлением наглухо отгородиться от своего настоящего «я». Проклятья сквозь зубы, смятение, мстительность и злопамятность, невероятная примитивность — настоящим Гроувом здесь и не пахло, все это были инстинктивные движения, неумелые отклики незрелого сознания на вызовы сложного, исхищренного мира. А теперь, совершенно неожиданно, его истинное «я» включилось в работу и взяло управление на себя.
Гроув был маньяком, в чьем мозгу не умещалось больше одного устремления. Соблазнительный образ Шенди, готовящейся к съемкам, сразу завладел его ущербным умом. Пытаясь справиться с мелким неудобством в одежде, она изогнулась таким образом, что груди ее и зад казались даже больше своих настоящих размеров, застыла в позе, непреднамеренно пародировавшей традиционные похабные картинки. Было ясно, что стоп-кадр выбран именно по этой причине, как наипонятнейшее визуальное резюме сценария. Гроув в таких тонкостях не разбирался, однако ничто не мешало ему воспринимать иллюстрацию и содержащийся в ней призыв непосредственно, на почти физиологическом уровне.
Зашоренная целеустремленность была броней, защищавшей его от любых попыток стороннего вмешательства. С того момента, как Гроув взял верх, Терезе, бесправному пассажиру его сознания, оставалось лишь наблюдать за тем, что он делает, наблюдать со страхом и отвращением, в постоянном ожидании худшего.
Вот так же, наверное, было и в Булвертоне. Тереза слышала это от многих очевидцев кровавого побоища: Гроув, шагавший по улицам с винтовкой в руках, казался неуязвимым, неодолимым, его жертвы были парализованы страхом, невозможностью того, что они видели. Никто не пытался оказать ему сопротивление, лишь очень немногие люди нашли в себе силы убежать или спрятаться. Что двигало Гроувом? Не ярость, не ненависть, даже не сумасшествие, а одна лишь зашоренная целеустремленность.
И лишь когда он стал уставать, когда дикая одержимость поблекла и пообтерлась, полиция быстренько его окружила и кровавая бойня закончилась.
Но теперь, в преддверии грядущего ужаса, он все еще был бесправным рабом собственной психопатии.
Тереза понимала, что она, в свою очередь, находится в подчинении у него. Гроув ее использовал. Он уже научился у нее держать пистолет, целиться и стрелять; он уже нашел с ее помощью путь к Эльзе Дердл и к одному из старых тренировочных сценариев, затем путь к сценарию о самом себе, а теперь добрался и до безобидной похабщины Шенди и Виллема.
Ей казалось, что он проникает сквозь ее защиту, вламывается в ее жизнь, хотя в действительности она сама ему все показывала. Ее подсознание направляло его, давало ему уроки, сама же она была бессильна и беспомощна. Пока ею думались все эти мысли, Гроув дошел до выделенной ему кабинки и передал пузырек с наночипами девушке-технику. Пока та готовила инъектор и вводила иглу в клапан на шее Гроува, Тереза собиралась с духом; предстоял перескок в другой сценарий, и выход из него был последней для нее возможностью.

Жара и яркие лампы, ощущение тесной, режущей тело одежды — все это возникло сразу и без предупреждения. Гроув/Тереза пару раз моргнул и попытался рассмотреть, что происходит вокруг, но его глаза не успели еще привыкнуть к ослепительному свету. Люди, стоявшие за пределами освещенного круга, что-то делали и разговаривали, не обращая на него никакого внимания.
Подошедшая женщина пошлепала его пуховкой с пудрой.
— Потерпи еще чуточку, Шен, — сказала она безразличным голосом и снова ушла в тень.
Я этого больше не выдержу, подумала Тереза.
— Что? — спросил Гроув. — Это что еще за блядь такая?
И тут наконец-то, много позже, чем следовало бы, Тереза решила, что с этим пора кончать. Она вспомнила аббревиатуру LIVER, торопливо протараторила ее слова, сосредоточилась на запускаемой ими процедуре закрытия и вышла из сценария.

* * * You have been flying SENSH Y'ALL * * *
* * * Fantasys from the Old West * * *
* * * Copyroody everywhere — doan even THINK about it!! * * *

Прежде чем она вспомнила, как от этого избавиться, вокруг нее зазвякала тупая электронная музыка.

Глава 34

Открыв глаза, она обнаружила себя в знакомой обстановке одной из реабилитационных кабинок.
Тереза давно уже привыкла, что после сенсорных перегрузок сценария нужно какое-то время, чтобы поверить в то, что видишь вокруг себя, однако это возвращение было особым, вызывало особую озабоченность.
Тереза сидела на краю койки, глядела в пол и думала о Гроуве, ужасаясь, какую массу проблем породила она, подселившись в его сознание.
Не знакомая ей прежде Шерон извлекла, проверила и обработала наночипы. С этого момента все пошло по накатанной колее. Шерон привела ее в офис, чтобы выписать счет, постучала немного по клавиатуре, и они стали ждать. Ожидание затянулось неожиданно долго, и если обычно машина выдавала распечатанное подтверждение, что все чипы возвращены, и квитанцию об оплате по кредитной карточке, то теперь, судя по лицу Шерон, на невидимом для Терезы экране появилось какое-то сообщение.
Шерон взяла со стола телефон и набрала несколько цифр. Последовала недолгая пауза, а затем она внятно продиктовала какой-то кодовый номер. После новой паузы она сказала, покосившись на Терезу:
— Спасибо, я это проверю.
— В чем дело? — удивилась Тереза.
— Там что-то со сроком действия вашей карточки, — объяснила Шерон. Из прорези в крышке стола выполз кусок бумажной ленты; она оторвала его и снова посмотрела на Терезу. — Она у вас с собой?
— Наверное, да, только я все равно не понимаю. Меня же всегда по ней обслуживали. Девушка из приемной ее проверила, и до сегодняшнего дня никаких претензий не возникало.
Покопавшись в сумочке, она нашла карточку «Виза», выданную Балтиморским отделением Первого национального банка.
— Да, так мне и сказали, — кивнула Шерон, внимательно изучив карточку. — Дело не в дате, до которой она действительна, с этим-то все в порядке, а вот дата «действительна с»… — Она показала карточку Терезе. — Вы слишком рано стали ею пользоваться. Вот месяца через два, когда эта карточка станет действительной, тогда пожалуйста. А старой у вас нет при себе?
— Как же это так? Дайте-ка я сама взгляну.
Тереза взяла свою карточку. Как и полагается, на ней были выдавлены начальная и конечная даты. И все, казалось бы, правильно. За те месяцы, что она пользовалась этой карточкой, ни у кого не возникало никаких вопросов. Да и с чего бы, если карточка выдана в августе прошлого года, а сейчас уже февраль. Станет действительной месяца через два?
— Я дам вам другую, — сказала Тереза, стараясь не смотреть на Шерон.
Она сунула «Визу» в бумажник, достала вместо нее «Мастеркард» компании «Дженерал моторс» и на всякий случай проверила на той обе даты. Да нет, все нормально, самая середина срока действия.
— Вот здесь все в порядке, — кивнула Шерон, внимательно исследовав карточку.
Дальше все пошло как по маслу.

Окончательно разобравшись с бумагами, Тереза зашла в туалет и бессильно оперлась на умывальник, глядя невидящими глазами в бледно-желтую пластиковую раковину. Она чувствовала себя совершенно выжатой. Сегодняшний сеанс «Экс-экс» оказался чрезмерно длинным, к тому же очень нервным и напряженным — из-за того жуткого состояния, в котором находилась психика Гроува. Ей было невыносимо думать о возможных последствиях того, что она натворила.
Она отгоняла от себя эти мысли, и на их место толпой набегали другие — воспоминания о каких-то мелочах, защитная реакция на многочасовой стресс.
В ближайшее время нужно было сделать массу мелких, но ничуть от того не менее важных дел. Вот хотя бы билет на самолет; заказ она сделала давно, но только условный, и теперь нужно было связаться с туристическим агентством. Затем нужно будет собрать вещи и выписаться из гостиницы. Приехать в аэропорт Гатвик с достаточным запасом времени, чтобы успеть и сдать арендованную машину, и пройти проверку, и послоняться по залу для улетающих, купить там какие-нибудь ни зачем ей не нужные книги и журналы и всякое такое. Самолет и все с ним связанное всегда пожирает уйму времени, но при этом, как принято считать, экономит еще больше, иначе никто бы не летал. А еще до отлета нужно будет связаться с начальником отдела или хотя бы передать ему несколько слов через секретаршу. У Терезы все еще были сильные опасения, что на работе будет большая разборка; можно ли считать один час весьма эффективной Кен-Митчелловой страсти достаточной за это компенсацией? Тереза причесалась и подробно изучила свое лицо в зеркале, уделяя особое внимание глазам. Подарки, нужно накупить подарков и сувениров. Интересно, успеет ли она сегодня обойти магазинчики Старого города до того, как они позакрываются. Она посмотрела на часы.
Нет, что-то тут было не так. Сколько времени пробыла она в гроувском сценарии? Что изменилось?
Стены уборной светло-серые, чистые, холодные. Громко урчит кондиционер — звук доносится из решетки, врезанной в стенку над дверью. Сквозь окно в верхней, скошенной, части стены бьет яркий сноп солнечного света.
Снова подумалось о Гроуве, но Тереза в ужасе отбросила нежеланную мысль. Все это время, прожитое в Англии, она только и делала, что заходила на историю с Гроувом то с одной, то с другой стороны, а вот теперь, столкнувшись с ней напрямую, пятилась и закрывала глаза.
Ей хотелось лишь одного: вернуться домой и еще раз попытаться начать новую, без Энди, жизнь. А там, на улице… она не могла не задаваться вопросом, что творится там, в страшном и смутном мире, созданном Гроувом. Эта женщина, этот мальчик — они могли быть живы, не покажи она Гроуву, как следует держать пистолет.
«Нет! — подумала она. — Нет, это не верно!» Гроув застрелил Розалинду Уильямс и ее маленького сына шесть месяцев тому назад. В день, когда это произошло, она сама находилась в Ричмонде, штат Виргиния, в тысячах миль отсюда. Это точный, не подлежащий сомнению факт. То, что она видела, было всего лишь сценарием, воссозданием прошлых событий, воссозданием, на которое она повлияла своим присутствием.
Научила Гроува обращаться с оружием. Хорошенькое влияние.
И как реакция за эти непрошеные мысли — новый наплыв личных забот: продавать ли вудбриджский дом, а если продавать, то где снять квартиру, в Балтиморе или Вашингтоне, или вообще уехать подальше. У нее есть близкие друзья в Юджине, штат Орегон, так может, плюнуть на все и переехать в самый дальний северо-западный угол страны? А пока что оставаться в Бюро или уволиться, а если оставаться, то не стоит ли перевестись в другой отдел или другое управление? А может, стоит подумать о — как они там это называют? — о КПРДО. Корпоративная программа ранней добровольной отставки. Сотрудники ФБР только и говорили что о КПРДО, словно в этой программе таилось спасение от всех административных бед и напастей, связанных с недофинансированием, чрезмерно раздутыми штатами, размещением филиалов и прочим, и прочим, о чем они раз за разом писали в бесчисленных памятных записках.
Закрывая сумочку, Тереза мельком взглянула на свое отражение и вдруг, словно первый раз в жизни, увидела растолстевшую тетку с первой сединой в темно-каштановых волосах и лицом, которое она не помнила, не хотела помнить. «Как же это случилось так быстро? — думала она, застегивая теплую куртку, надетую утром по случаю мерзкой холодной погоды. — Кто украл годы моей жизни?»
— До свидания, — кивнула она Поле, проходя через приемную. — Скоро увидимся.
— До свидания, миссис… А там что, дождь?
— Дождь? Не знаю, может, и дождь.
Тереза толкнула стеклянную дверь и вышла наружу.
От добела выгоревшего бетона пышет жаром. В синем, без единого облачка небе сияет высокое летнее солнце, деревья одеты веселой ярко-зеленой листвой, вдали серебристо мерцает узкая полоска моря. Нижняя, прибрежная часть города окутана легкой дымкой. Нет, облака все-таки есть, но лишь на юге, на самом горизонте, где-то над Францией. По улице идут две девушки в футболках и шортах.
Тереза расстегнула и сняла куртку. Утром, когда она сюда ехала, холодный восточный ветер бросал в лобовое стекло дождь пополам со снегом. Расстояние от машины до вот этих стеклянных дверей она пробежала бегом, опустив голову, чтобы уберечься от ветра, а потом, уже в приемной, долго отряхивала мокрую куртку и вытирала лицо бумажной салфеткой. А теперь — самый разгар лета.

Она поискала глазами свою машину. Утром, холодным утром вся парковочная плошадка была занята, и ей пришлось оставить машину у обочины, теперь же на этом месте, двумя колесами на тротуаре, стоял темно-красный «монтего».
А ее машину, прокатный «форд-эскорт», как корова языком слизнула.
Тереза подошла к «монтего». На его левой стороне были длинное, по обеим дверцам, пятно краски и глубокая вмятина от столкновения с чем-то массивным, окрашенным в белый цвет. Заглянув через лобовое стекло, она увидела, что автомобильный приемник вытащен из гнезда и висит на проводах под приборной доской.
Незапертая дверца легко открылась. Холодея от страха, Тереза повернула дистанционный запор багажника и услышала негромкий щелчок. Тогда она прошла к хвосту машины и открыла багажник.
На резиновом коврике лежали винтовка, пистолет и несколько коробок патронов; одна коробка была открыта, и часть патронов из нее высыпалась. Тереза узнала в пистолете тот самый кольт, из которого Гроув при ее соучастии убил в лесу женщину и ребенка. Во всей тогдашней суете ей не удалось рассмотреть винтовку, теперь же выяснилось, что это карабин «М-16».
Тереза захлопнула багажник и немного постояла, глядя на его зеркально-гладкую, красную, как кровь, поверхность. Солнце пекло ей шею. Она гнала и никак не могла отогнать от себя очевидные выводы.
Она была вместе с Гроувом в сценарии. Это был стандартный «Экс-экс»-сценарий. В этом стандартном «Экс-экс»-сценарии она обучила Гроува приемам обращения с оружием, однако вполне возможно, что он убил бы их и без ее помощи; возможно, промахнулся бы при первом выстреле, а потом бы приноровился; возможно, он и не был таким неумелым, как ей показалось; возможно, он стрелял бы в них и стрелял, пока не убил бы, все равно с какого выстрела.
Возможно, она ищет себе оправдание.
Ну хорошо, в реальном мире Гроув совершенно точно убил этих двоих: Розалинду Уильямс и ее четырехлетнего сына Томми. Она видела их имена на городском мемориале. Она видела их трупы на полицейской видеозаписи. Она читала газетные репортажи. Она беседовала с мужем покойной миссис Уильямс и знакомыми их семьи.
Но пока она не научила Гроува стрелять, он ничего не понимал в этом деле. Он держал тяжелое, требующее умелого обращения оружие, как малолетний ребенок, играющий с пугачом. В рамках сценария.
Не сделай она этого, что случилось бы с двумя людьми, которые стали его первыми жертвами? В рамках сценария.
Тереза отвернулась от машины и прислонилась к ней спиной. Хотя город плыл и дрожал в прокаленном солнцем воздухе, виден он был довольно хорошо: цепочки невысоких холмов, примыкающие слева и справа к Гребню, однообразные, отупляющие шеренги тоскливых новостроек, за ними, ниже по склону, повеселее расставленные, облагороженные временем здания Старого города, затем серебро и синева узкой полоски моря, плывущие над Францией облака. Все это простиралось перед ней, далекое и манящее.
А вокруг раскинулись Англия, омывающие Англию моря, весь мир. Недолгая поездка в Дувр или Нью-Хейвен, оттуда паромом во Францию — и перед ней будет вся Европа. Поездка чуть-чуть подольше на север — и она в аэропорту Гатвик, регистрируется для полета домой. Ее не стесняли никакие пределы.
Но это не та, не ее реальность. Побродив по городу, ты наверняка увидишь, что люди ездят, опустив в машинах стекла, сняв верхние панели и включив на полную мощность почти бесполезные вентиляторы. Пешеходы в шортах и легких рубашках. Из-за гнетущей жары все дома и магазины стоят, разинув окна и двери. Такое солнце и такая жара невозможны для британской зимы, в которой она проснулась, сквозь которую она ехала, а затем бежала, пряча лицо от ветра, которую она стряхивала с промокшей куртки не далее чем этим утром.
Это был стандартный «Экс-экс»-сценарий, написанный компанией, которой принадлежало здание «Экс-экс». Этот стандартный «Экс-экс»-сценарий был написан вокруг фигуры Гроува, и все его события происходили в тот памятный день. Стандартные пределы, самодовлеющая реальность. Сценарии «Ган-хо» были стандартной промышленной продукцией.
Но Гроув при посредстве другого софта прошел дальше. Измученная долгим близким общением с его омерзительным сознанием, Тереза бежала из сценария, оставив самого Гроува в невероятном воплощении Шенди, истово играюшей свою порнороль. Надо думать, он так там и застрял, с удовольствием осваивая сексуальный опыт, новый для любого мужчины.
Тереза вспомнила, как она сама в теле и сознании Шенди гуляла по Ковентри-стрит, знакомясь с этой девушкой и миром, в котором та живет. И как их беседу ежеминутно прерывал логотип SENSH . «Это тебя не бесит?» — спросила она у Шенди. Нет, ответила Шенди, и не к такому можно привыкнуть.
Минуты назад, когда она покидала сценарий, этот самый логотип промелькнул на закуску.
Она входила в коммерческий, стандартного качества сценарий о Гроуве, изготовленный компанией «Ган-хо». а вышла совсем из другого, из кустарного софта, в который Вик, его создатель, вклеил готовые фрагменты Лондона и Аризоны, а от себя — тупые приколы и нарочитые ошибки в правописании.
Выйдя из сценария, она вновь оказалась в булвертонском салоне «Экс-экс». Только день был совсем другой — жаркий и солнечный, как тогда, когда Гроув сорвался с цепи.
Тут замечались отдаленные намеки на логику. После того как Гроув вошел в сценарий Шенди, прихватив с собой и ее, она могла вернуться лишь в ту реальность, из которой он пришел.
Кредитная карточка, слишком свежая, чтобы быть действительной, холодный зимний день, превратившийся в настоящее пекло, «монтего», сменивший ее машину.
Она все еще находилась в сценарии Гроува.
Это было недоступно для понимания, противоречило всякому здравому смыслу, но зато она хотя бы знала, что следует делать в подобных случаях. Торопливо, как никогда прежде, подгоняемая отчаянным желанием вернуться в свой нормальный мир, Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER и стала ждать, когда же логотип «Ган-хо» возвестит о выходе из сценария.

Она как была на Уэлтон-роуд около салона «Экс-экс», так и осталась. Рядом с ней блестела под ярким летним солнцем украденная Гроувом машина. Ничего не изменилось.

При всем своем многолетнем опыте она впервые оказалась в ситуации, когда заветное заклинание не подействовало, хотя Дэн Казинский настойчиво предупреждал всех курсантов, что такое возможно.
Отчаянно соображая, что же ей теперь делать, Тереза вдруг вспомнила Академию ФБР и длинную, перегруженную специальной терминологией лекцию, прочитанную там преподавательницей психологии из Университета Джонса Хопкинса. Эта очень ученая женщина наиученейшим образом объясняла теорию ментального отвержения фиктивного мира. Многие курсанты признавались потом, что уже к середине лекции дремали или думали о чем-нибудь своем, однако Тереза мужественно дослушала все до конца.
Ключевым моментом была естественная внутренняя потребность человеческой психики в том, чтобы реальность имела под собой прочную основу. Сенсорный аппарат человека непрерывно проверяет достоверность мира и безмолвно сообщает результаты сознанию. Так происходит в обычной жизни. Поэтому «Экс-экс»-сценарий может функционировать как правдоподобная подмена реальности, лишь симулируя сенсорную информацию и лишь с прямого, либо по умолчанию, согласия реципиента. На время пребывания в сценарии реальность выводилась из поля восприятия. Поэтому, чтобы самостоятельно, без аппаратной поддержки, выйти из «Экс-экс», требовалось опознать, выделить и сознательно отвергнуть один из симулированных сенсорных входных сигналов, и это было единственным способом.
После лекции были немногочисленные вопросы, пространные ответы и короткий перерыв, чтобы перекусить. Позднее, когда психологичка ушла, Дэн Казинский сказал курсантам:
— К сожалению, там можно и застрять. В некоторых, очень редких, случаях эта аббревиатура не срабатывает. Но есть и другой путь выхода. Вам следует его знать.
И он ознакомил их с ручным выключателем сценария, встроенным прямо в клапан.
Тереза закинула руку за спину, нашла «Экс-экс»-клапан и начала ощупывать его ободок в поисках крошечного тумблера, скрытого в складке упроченного пластика. Нащупав, она осторожно, стараясь не прилагать больших усилий к чувствительному участку кожи, раздвинула складку ногтем.
За все эти годы ей никогда не приходилось этого делать, если не считать учебной тренировки в Кантико под наблюдением Казинского. Выяснилось, что перещелкнуть тумблер куда труднее, чем она ожидала, и это удалось ей лишь с третьей попытки. Когда крошечное пластиковое устройство уступило ее усилиям, Тереза внутренне сжалась, готовясь к мучительному потрясению экстренного выхода.

Тереза как была на Уэлтон-роуд около салона «Экс-экс», так и осталась. Рядом с ней блестела под ярким летним солнцем украденная Гроувом машина. Ничего не изменилось.
Она закинула руку за спину, нашла «Экс-экс»-клапан и начала ощупывать его ободок в поисках крошечного тумблера, скрытого в складке упроченного пластика. Нащупав, она осторожно, стараясь не прилагать больших усилий к чувствительному участку кожи, раздвинула складку ногтем и вернула тумблер в его прежнее положение.
Однажды, много лет назад, Тереза ехала ночью на машине по Балтимору, по району к северу от Франклин-стрит, прекрасно ей знакомому. И по рассеянности свернула не там, где надо. Дальше дорога шла по прямой; ничуть не сомневаясь, что едет правильно, Тереза доехала до, как ей думалось, дома своей подруги, подыскала место для парковки и вышла из машины. Как только она это сделала и стала наконец обращать внимание на окружающую обстановку, ей стало ясно, что место совсем не то, и в то же самое время она осталась при убеждении, что этого быть не может. Она ездила к подруге много раз и прекрасно все здесь знала. А вот теперь на месте входа в подругин дом стоят два маленьких магазина, уличные фонари какие-то не такие, здания на той стороне улицы слишком высокие и слишком обшарпанные. На несколько секунд Тереза была уверена в двух несовместимых фактах, а к тому же еще и знала, что они несовместимы, и это лишь усугубляло ее смятение: она находилась там, где хотела, и одновременно не там.
И вот теперь, ясным летним днем, шурясь от слепящего солнечного света, задыхаясь от тяжелой влажной жары, Тереза ощущала такое же противоречие. Невозможность выйти из сценария свидетельствовала, что это и вправду тот самый день, день устроенной Гроувом бойни.
Но это же было восемь месяцев назад, такое попросту невозможно.
По ее лбу и щекам стекали струйки пота, она расстегнула на блузке две верхние пуговицы, защипнула ткань слева и справа и оттянула ее, чтобы хоть немного дать телу подышать. Она нашла в сумочке бумажную салфетку и промокнула ею лицо, без особого успеха. (Салфетка была уже влажная, не та ли это самая, которой сегодня утром она вытирала лицо, иссеченное холодным дождем?) Она очень хотела бы, но никак не могла поменять самые неуместные по сезону предметы своей одежды: плотно облегающие джинсы и теплые колготки под ними. У нее была с собой и одежда полегче, но та, конечно же, находилась в гостинице, в чемодане, предусмотрительно собранном в обратный путь. Ошеломленная невероятной, невозможной ситуацией, Тереза еще раз взглянула на брошенную Гроувом машину, а затем перешла улицу и решительно толкнула знакомую стеклянную дверь.

Глава 35

Пола Уилсон так и сидела за своим столом, массивный вентилятор обдувал ее лицо, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Струя воздуха периодически приподнимала лежавшие на столе бумаги.
— Привет, — сказала Тереза, закрывая за собой дверь.
После гнетущей жары на улице в помещении ощущалась блаженная прохлада.
— Чем могу вам помочь? — спросила Пола.
— В общем-то, я надеюсь, что многим. Для начала мне хотелось бы спросить: вы знаете, кто я такая?
— Вы были здесь несколько минут назад, я не ошибаюсь?
— Я уходила, и вы меня спросили, не идет ли дождь.
— Да, — кивнула Пола.
— А не можете сказать, почему вы это спросили?
— Меня удивило, как вы одеты. На вас была даже куртка.
— Ну хорошо, — сказала Тереза. — А раньше вы меня здесь видели?
— Нет, не припомню. Я решила, что вы пришли до начала моей смены. Вы ведь наша клиентка, да?
— Совершенно верно. Послушайте, я пытаюсь найти…
— Можно мне узнать ваше имя?
— У меня есть при себе клиентская карточка.
Терезу так и подмывало сказать этой женщине, что они с ней знакомы уже более трех недель, но смысла в этом не было никакого. Да и вообще она ни в чем не была уже уверена, абсолютно ни в чем. Тереза покопалась в кармане, где обычно лежала карточка, но там ее не было. Она проверила другие карманы. С тем же успехом. Затем она вспомнила, что в таком же положении оказался и Гроув, когда приходил сюда утром. И он тогда тоже копался в заднем кармане брюк. Только он нашел свою карточку, а она свою нет.
— Я занесена в ваш компьютер. Тереза Саймонс. Тереза Энн Саймонс.
— Секундочку, секундочку, — сказала Пола, стуча по клавиатуре и глядя на экран. — Нет, к сожалению, вы к нам не записаны, но мы как раз принимаем новых членов, и если вы запишетесь прямо сейчас, то попадете под действие дисконтной схемы с бонусными купонами на авиапутешествия. Если вы напишете заявление, заполните эту анкету и предъявите кредитную карточку какого-нибудь крупного банка, мы тут же и оформим вам временное членство.
Она пододвинула к Терезе бланк анкеты.
— Я просто пытаюсь найти одного знакомого, который, как мне кажется, должен быть здесь, — объяснила Тереза. — Сегодня я пришла вместе с ним. Вы не могли бы хотя бы сказать, здесь он еще или нет.
— Извините, но я не имею права давать какую-либо информацию о наших клиентах.
— Да, я это понимаю, однако тут, как мне кажется, несколько особый случай. Ведь я пришла вместе с ним.
— Извините, — повторила Пола. На ее лице застыло выражение профессиональной неприступности.
— Вы не могли бы хотя бы подтвердить, что он еще здесь, не ушел? Я говорю о мистере Гроуве, мистер Джерри Гроув.
— Мне не разрешается, — смущенно сказала Пола и покосилась на дверь начальника; на какое-то мгновение Тереза снова увидела простую дружелюбную девушку, с которой они так часто и так мило болтали о пустяках.
— Но может быть, вам позволено предоставлять подобную информацию вашим членам? — спросила она. — Скажем, если я заполню сейчас эту анкету…
— Я посмотрю, что тут можно будет сделать. — По лицу Полы скользнула улыбка облегчения.
Тереза подошла к ближайшему из диванчиков и быстро, без единой остановки, внесла в анкету все необходимые данные о себе. По содержанию анкета была точно такой же, как и в прошлый раз, однако выглядел бланк чуть иначе: и шрифт покрупнее, и верстка другая — более старая версия того же самого бланка.
Увидев, что Тереза уже подписала анкету, Пола взяла внутренний телефон и нажала на нем пару кнопок. Подходя к столу, Тереза услышала, как она говорит:
— Привет, это Пола, из приемной. Я пытаюсь найти одного из наших юзеров. Мистер Гроув.
— Джерри Гроув, — уточнила Тереза.
— Да, именно так. Ладно, а может быть, Шерон знает? Мистер Джерри Гроув? Видимо, это он. Джерри начинается с «Дж»? — Она вскинула глаза на Терезу, и та кивнула. Пола подтвердила, что «Дж», и чуть подмигнула Терезе. — Да, я на месте. Хорошо. Спасибо.
Она положила трубку и записала на листке бумаги длинный номер.
— Они говорят, что знают, о ком это вы.
— Отлично! Мне нужно поскорее его увидеть.
— Подождите, они говорят, что сперва я должна определить его статус. Мне тут дали его идентификационный номер. — Пола начала печатать на клавиатуре, периодически заглядывая в бумажку с номером. — Ну вот, мистер Гроув зарегистрирован на входе. — Она взглянула на стенные часы. — Около часа назад.
— Ну да, примерно так. Так он что, все еще пользуется аппаратурой?
— Нет, похоже, что нет. Мистер Гроув заказал совсем немного машинного времени. Он заплатил вперед наличными, однако…
— Можно, я посмотрю?
— Вообще-то…
Но Тереза уже обогнула стол, встала рядом с Полой и взглянула на экран. Там была достаточно понятная текстовая информация, в частности, имя Гроува и каталожный номер сценария, который Тереза мгновенно узнала: конечно же, это была порносъемка с Шенди и Виллемом в главных ролях.
— Вот, посмотрите сюда. — Пола постучала карандашом по экрану. — Похоже, он вышел из сценария буквально через несколько секунд. Что это значит, нужно спросить у техников, сама-то я со сценариями дело не имею. Но ведь их же можно как-то там остановить, верно? Юзер может выйти, когда ему вздумается? Думаю, что так тут и было.
— Но так сразу, через несколько секунд?
— Тут написано: одиннадцать секунд.
Тереза на мгновение задумалась; ей вспомнилось вхождение в сценарий, жара и яркие лампы, тесный, режуший тело лифчик, люди за пределами освещенного круга, женщина, которая попудрила ей лоб и нос, сказала: «Потерпи еще чуточку, Шен» и снова пропала в тени. Я этого больше не выдержу, решила она тогда и вышла из сценария. Неужели все это за одиннадцать секунд?
— Вы говорите, аппаратурой он сейчас уже не пользуется. Но он еще здесь, в этом здании?
— Если хотите, я позвоню и узнаю.
— Да, узнайте, пожалуйста.
Пола взяла внутренний телефон, спросила невидимого собеседника, как скоро мистер Гроув закончит реабилитацию, и выслушала ответ.
— Нет, — сказала она Терезе, положив трубку, — они говорят, что он, видимо, сразу и ушел. У нас его нет нигде, это точно.
На Терезу накатило серое, тупое отчаяние.
— А вы видели, как он уходил? — спросила она упавшим голосом.
— Да тут столько людей ходит, за всем не уследишь.
— Я могу вам его описать. На нем были… — Тереза задумалась, вспоминая. — Темно-зеленые штаны с массой карманов и пуговиц, вроде армейских. Зеленая рубашка с масляными пятнами на груди. У него было сорок фунтов наличными, четыре десятки. Он бросил их вам на стол. Вы спросили, записан ли он, а он ответил, что ходит обычно в Мейдстонское заведение, предъявил вам свою членскую карточку, и тогда вы его пропустили.
— Рыжие волосы, грязные руки?
— Да, это он! Вы видели, как он уходил?
— Нет.
— Вы совершенно уверены? Вы никуда отсюда не отлучались?
— Теперь я понимаю, о ком это вы, и если бы он ушел, я бы это знала.
— Но ведь тогда он должен быть где-то здесь, в этом здании.
Все это время Тереза держала свое заявление в руке, теперь она передала его Поле вместе с кредитной карточкой «GM».
— Так значит, с этого момента я уже к вам записана?
— Ну да, я думаю…
— Эта кредитная карточка уже зарегистрирована. Можете проверить, я сейчас за ней вернусь.
Прежде чем Пола успела ответить, Тереза повернулась и прошла в дверь, соединявшую приемную с главной частью здания. Ей потребовалось не более двух минут, чтобы убедиться: Гроува и вправду там больше нет. Мало кто из персонала знал, что этот человек приходил сегодня и пользовался аппаратурой; как он уходил, не видел вообще никто.
Тереза вышла наружу под ярко-синее летнее небо и встала рядом с украденной Гроувом машиной. Она стояла и смотрела на тихие улицы, на дальние, окутанные дымкой крыши, на сверкающую полоску моря, на французские облака. Их с Гроувом личности пересеклись, зацепились; она вошла в это здание вместе с ним, он покинул его вместе с ней. Ну и где же он теперь?
Едва она это подумала, как вдали, где-то на тихих улочках булвертонского Старого города заулюлюкали сирены.

Глава 36

В дополнение к своей кредитной карточке Тереза получила членский билет «Экс-экс», брошюру с инструкциями и объяснениями, сертификат на сколько-то миль воздушных путешествий, дисконтные ваучеры на первые десять часов «Экс-экс»-времени, шариковую авторучку с логотипом корпорации «Ган-хо» и холщовый пакет с тем же логотипом. Она благодарно улыбнулась Поле и пошла искать свободный терминал. Компьютеры выглядели несколько иначе, чем те, к которым она привыкла; из трех незанятых она выбрала самый дальний от прохода. Первым делом она ввела свой новый личный номер, указанный на членском билете. Старый номер она помнила наизусть, но вводить его не было смысла.
После недолгой, но все же ощутимой заминки программа начала загружаться.
Тереза сидела и смотрела, как сменяются на экране тексты. Вскоре ей стало ясно, что за восемь или около того месяцев, прошедших после этого дня, программа была заметно усовершенствована. Хотя интерфейс выглядел примерно так же, как и тот, к которому она привыкла, работала программа раза в два медленнее. Клавиатура и монитор тоже выглядели немного иначе. А что касается быстродействия, эта более ранняя версия даже больше ее устраивала, чем прежняя, реагировавшая на любую команду настолько стремительно, что оторопь брала.
На экране появилось главное меню. У Терезы создалось впечатление, что опций в нем будет поменьше, чем в том, к которому она привыкла. Ладно, не так это важно.
А теперь, а теперь… Нет, надо подумать.

Были возможны два объяснения создавшейся ситуации, оба они основывались на невозможных предпосылках.
Все говорило о том, что сейчас лето прошлого года. Вот и опять. Рассеянно глядя на экран, она вдруг заметила новое доказательство: в самом низу экрана, справа, где программа указывала текущую дату, было написано «3 июня». День устроенной Гроувом бойни.
А если так, следует признать, что она переместилась назад во времени. За это говорили и дата на кредитной карточке, и совсем другая погода, и множество всяческих мелочей. В феврале реальной жизни Пола Уилсон сказала ей, что булвертонское отделение «Экс-экс» почти уже вышло на предел своих возможностей и что вскоре они перестанут записывать новых членов. Несколько минут назад та же самая Пола одарила ее всякой мелочью, явно свидетельствующей об активной рекламной кампании.
Однако возможность попятного движения во времени лежала для Терезы за гранью приемлемого. Она не понимала ее на философском уровне; весь ее жизненный опыт, весь окружающий мир наглядно опровергали такую возможность.
Если, войдя в сценарий Гроува, а затем покинув его, она переместилась на восемь месяцев в прошлое, то как вышло, что на ней и сейчас та же самая одежда, в которой она вышла сегодня из гостиницы? Что у нее та же самая сумочка? Те же самые кредитные карточки? Та же самая бумажная салфетка, которой она первый раз вытерла лицо от капель ледяного дождя, а второй — когда оно вспотело из-за удушающей жары?
Момент еще более загадочный: куда исчезла ее членская карточка «Экс-экс», если только не переместилась неким образом к Гроуву, когда Пола спросила у него документы? Хотя и здесь что-то было не так. Карточки электронно кодировались; когда Гроув передал свою (или ее) карточку Поле, та тут же нашла его в своем компьютере.
Думать об этом было просто бессмысленно.
В той же степени бессмысленно было искать объяснения, куда подевалась ее машина. Во всех сценариях имелись свои несуразицы, кирпичные стены на месте входа в метро. Напрашивался неизбежный вывод, что она все еще в «Экс-экс», а не в реальной жизни. Только это уже не сценарий Гроува в день бойни, не тот сценарий, в который она изначально вошла, в котором она смотрела его глазами на его преступления. Она была сама собой, а не Гроувом в какой бы то ни было форме.
Свыкнувшись, в общем-то, с гиперреализмом сценариев, она продолжала высматривать случайные, необязательные подробности, сообщавшие всему происходящему оглушительное правдоподобие.
Вот и сейчас она оглядывалась по сторонам в поисках таких подробностей и быстро их нашла.
Ноготь на левом указательном пальце — она сломала его прошлым вечером, открывая ящик прикроватной тумбочки, и так ничего с ним и не сделала, только загладила пилкой, чтобы не цеплялся. Вот он, пожалуйста, точно такой же, как и с утра. У входа в кабинку стоял фикус в кадке, явно истосковавшийся по регулярной поливке и солнечному свету; нижние листья пожелтели, и было видно, что они вот-вот отвалятся. В потолочном светильнике вышла из строя одна из трубок дневного света, она то начинала быстро мигать, то полностью гасла — пока не замечаешь, то ничего, а раз обратишь внимание, и начинает действовать на нервы. На полу, чуть правее ее кресла, валялась шариковая ручка, неизвестно чья, раньше ее тут вроде бы не было.
(Секунду спустя она сообразила, что ручка все-таки ее собственная, из подарочного набора для новых клиентов — локтем, наверное, смахнула. Да нет, тут ошибок не найдешь, можно и не пытаться.)
Все эти подробности должны были вроде бы подтверждать реальность происходящего, однако Тереза уже знала им цену.
Мир, где она находилась, не был реальным, объективно существующим миром.
Но если это сценарий, почему она не может его оставить?

— Вы не можете разобраться в программе?
У входа в кабинку остановился молодой, незнакомый Терезе техник.
— Нет… Я просто никак не могу решить, что мне делать дальше.
— А то я вам помогу, это прямая моя обязанность, — сказал техник. — Я ведь это почему — глядя на вас, подумал, что вы там в чем-то запутались.
— Да нет, все в порядке. Спасибо.
Знал бы он только, в чем и как она запуталась…
Тереза подождала, пока он уйдет, а затем прикрыла глаза и вернулась к своим размышлениям.
Правила изменились. Когда Гроув вошел в сценарий с Шенди, все стандартные процедуры входа в «Экс-экс» и выхода остались в прошлом. Вот он, тот самый кроссовер; Кен Митчелл описывал его как синдром ложной памяти, непроизвольную выдумку, сдвиг в восприятии. Покинув сценарий, она силой воображения ввела себя в прошлую действительность — ведь третьего июня минувшего года в этом салоне «Экс-экс» не было и быть не могло человеческого тела, принадлежавшего Терезе Саймонс. И несмотря на это, она вернулась сюда из сценария Шенди и так здесь и осталась.
Гроув разрушил сценарную логику. Линейность, о которой так пекся Кен Митчелл, получила третье измерение, стала матричной.
Если до того Тереза бродила по базе данных в основном из любопытства, то теперь ею двигала вполне определенная цель. Она искала сектор меморативно ведущих персонажей, который помог ей найти про Шенди дополнительную информацию, недоступную из главных меню. Совсем было отчаявшись вспомнить, как это делалось в прошлый раз, она вдруг заметила в нижнем углу экрана маленький прямоугольник с надписью Запустить макрос . Она кликнула по прямоугольничку и с облегчением увидела на экране новое огромное меню. В нем была и опция Установить связи с ведущими персонажами .

Она ввела «Тереза Энн Саймонс», добавила локализующие указания «Вудбридж» и «Булвертон», кликнула и стала ждать, что появится на экране. Не появилось ничего, ни даже того первого сценария, где она тренировалась на стрельбище. Ну конечно, это ж когда было. Где-то в будущем, в феврале.
Она ввела «Джерри Гроув», добавила для локализации «Булвертон», немного подумала и приписала на всякий случай полное имя «Джеральд Дин Гроув». После довольно ощутимой паузы компьютер сообщил, что Гроув фигурирует в трех сценариях. Тереза просмотрела их список. У двух сценариев не было никаких внешних связей. Судя по сходству каталожных номеров, они были близкими вариантами какого-то одного сюжета. Третий сценарий выглядел иначе, и Тереза кликнула его иконку.
Местом действия была машина, припаркованная на Булвертонской набережной. В боковое окошко лился яркий солнечный свет. Запушенные под приборную доску руки затягивали проволоку, закоротившую замок зажигания. На приборную доску упала тень остановившейся рядом с машиной фигуры.
Демонстрационный ролик закончился.
В Терезе поднималось знакомое ощущение неизбежной перегрузки. Программа выдавала больше информации, чем вмещалось в ее голове. Этот ролик был началом сценария, пережитого ею вместе с Гроувом: покупка кокаина, украденный со стоянки «монтего», возвращение в загаженный дом, оружие, лежавшее до времени в буфете…
Она была уже в этом сценарии, а потом из него вышла и так и осталась прикованной к его времени. Но ведь не мог же он существовать сегодня, в день, когда разворачиваются изображенные в нем события!
Ну а что же там с теми двумя сценариями? Раньше их точно не было.
Тереза вызвала один из сценариев, и сразу все стало ясно. Гроув учился стрелять на том же самом стрельбище, которым однажды воспользовалась она. Когда ролик закончился, она кликнула другой. Как и следовало ожидать, он оказался почти таким же. Тереза не видела лица Гроува, но даже его широкая спина вызывала у нее омерзение.
Впрочем, это стрельбище выглядело чуть-чуть иначе, чем то, на котором тренировалась она. Заметив на экране информационную кнопку «Код дислокации», она кликнула ее и увидела цепочку цифр с текстовым пояснением, что данное стрельбище является лицензированным вспомогательным «Экс-экс»-средством корпорации «Ган-хо», с адресом: графство Кент, Мейдстон, Уайтчепел-стрит.
«Я перестаю что-либо понимать, — подумала Тереза. — Моя голова уже не выдерживает».
Гроув сказал Поле, регистрируясь в этом салоне «Экс-экс» в рамках этого сценария, упрятанного в каком-то уголке ее памяти, — так вот, Гроув сказал тогда Поле, что он пользовался мейдстонским стрельбищем, имея, по всей видимости, в виду, что в булвертонский салон он обычно не ходит.
Но почему он вдруг сказал «Мейдстон»? В процессе своего расследования Тереза ознакомилась со всей, какой только можно, информацией о Гроуве, и там ни разу не упоминался этот город.
Нет почти никаких сомнений, что это она, она сама побудила Гроува назвать Мейдстон. Ей было тогда любопытно, что он соврет, чтобы обмануть Полу. Покопавшись в кармане, он нашел пластиковую карточку, которая вполне удовлетворила и секретаршу, и проверочное устройство ее компьютера. Видимо, Тереза вдохновила его на экспромт о Мейдстоне, подсознательно вспомнив, как Пола рассказывала ей об очереди на членство в этом городе.
Она отвела глаза от экрана с его тяжким бременем неожиданной информации и стала смотреть на клавиатуру, машинально водя пальцем по ребру ее пластикового кожуха и пытаясь привести свои мысли в порядок. Еще немного, думала она, и я совсем свихнусь.
А в конечном итоге вся эта информация о Мейдстоне к делу не относилась. Она вела в тупик, а может — в глухой закоулок, в который Тереза не решалась соваться.
Она вернулась к разделу программы, позволявшему находить связи между ведущими персонажами. Еще раз ввела свое имя и локализующие примечания, ввела два варианта имени Гроув и стала ждать, что теперь будет.
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 4 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Там, где только что не было ни одной связи, ни с того ни с сего возникли четыре. Почти отчаявшись что-либо понять, Тереза кликнула Да .

Первый связанный с нею гроувский сценарий не вызвал у Терезы ни удивления, ни беспокойства: сексуальные кувыркания Шенди с Виллемом под безжалостным светом софитов. Так же как и второй: смерть, ворвавшаяся на улицы Булвертона в облике взбесившегося Гроува. А вот остальные два ее попросту напугали.
Оказалось, что она неким образом связана с его тренировками на мейдстонском стрельбище. Были указаны даты и локализация, видеоролики повторяли то, что она смотрела несколько минут назад.
Она просто ознакомилась с демонстрационными роликами, неужели даже этого хватило, чтобы неким образом связать их с ней? Ведь в сами сценарии она не входила! Прежде она много раз просматривала ролики, и никаких связей не порождалось. Ведь это же не более чем база данных, ультрасовременный, накрученный вариант картотеки. Она кликнула иконку сценария Шенди и снова увидела, как девушка поправляет на себе неудобную одежду. Когда ролик закончился, на экране появилось новое сообщение:
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 72 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Семьдесят две — там, где секунды назад было только четыре? Страшась того, что может случиться, и все так же ничего не понимая, Тереза снова кликнула Да .

Перед ней стал медленно разворачиваться перечень: она была связана со стрелковыми упражнениями Гроува в Мейдстоне и со своими в Булвертоне. Кроме того, оба они были связаны с Шенди и Виллемом, Эльзой Джейн Дердл, Уильямом Куком…
Тереза торопливо переместила курсор на Отмена  и кликнула. Перечень тут же перестал разворачиваться, а еще через мгновение экран очистился. Терезу все больше охватывало ощущение, что Гроув втирается в ее жизнь. Ей рисовались яркие сумбурные картины, как где-то рядом, в виртуальной реальности, его сумеречное сознание беззастенчиво копается во всех ее прошлых впечатлениях, сплетает ее жизнь со своим паскудством.
После долгой паузы на экране снова появилось сообщение о количестве выявленных связей. Теперь оно гласило:
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 658 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Когда же все это кончится? С каждой минутой добавлялись новые и новые связи, было похоже, что их количество растет экспоненциально. Она снова кликнула Да  и стала ждать самого худшего.

Перечень разворачивался и разворачивался, одни его пункты появлялись быстрее, другие — помедленнее.
Среди них было много знакомых по прошлому разу: две тренировки Гроува на мейдстонском стрельбище и одна ее собственная в Булвертоне. Снова были Шенди и Виллем (в сценариях общим числом пять, заново связанных со ста шестьюдесятью пятью другими). Появление некоторых новых сценариев казалось вполне естественным: у семейства Мерсер их было тринадцать, все связанные с ранением Шелли. Другие ставили Терезу в тупик. Но вот, к примеру, кто такая эта Кэтрин Дениз Девор (десять упоминаний) и что связывает ее то ли с Терезой, то ли с Гроувом, то ли с ними обоими? Неожиданно появилось имя Дейва Хартленда (двадцать семь раз) и еще шестнадцать сценариев, центральными персонажами которых были названы Эми Лорен Хартленд, урожденная Колуин, и Николас Энтони Сертиз. В перечне были Розалинда Уильямс (четыре раза) и Эльза Джейн Дердл (пятнадцать; только почему с прошлого раза их стало больше?).
Терезе казалось, что в компьютере сама собой складывается мозаичная версия ее жизни.
Для начала она кликнула одну из иконок Эльзы Дердл и увидела качающиеся на ветру пальмы, яркий солнечный свет, длинный ряд припаркованных машин. Этот простенький сценарий был памятен тем, что первым побудил ее исследовать пределы виртуальной реальности, и теперь ее сильно подмывало остановить свой выбор на нем — подобно тому, как ребенок раз за разом возвращается к любимой старой игрушке. Ей хотелось мчаться по Южной Калифорнии в большой удобной Эльзиной машине, слушать по радио Дюка Эллингтона и Арти Шоу, наблюдать, как город отступает назад, а затем формируется заново вокруг нее, странствующей по бесконечным хайвеям памяти и сознания.
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 658 связи(ей). Продолжить? Да/Нет. 
Тереза кликнула Нет , а затем прокрутила перечень назад и задержалась на имени Кэтрин Дениз Девор. Ну что это за баба такая и при чем она здесь?
Кэт, Кейт, Кэти, Кейти? Была ли среди ее знакомых женщина с каким-нибудь таким именем? Или Дениз? Может, еще в школе? Терезе довелось поучиться в нескольких школах, потому что ее отец мотался по свету, с базы на базу. Как правило, у человека остается после школы несколько старых друзей, а вот у Терезы были сотни полузабытых знакомых, никого из которых она не могла бы назвать другом или подругой. Ведь должна же быть среди них хоть одна Кэтрин? А может быть, на какой-нибудь из ранних работ — или в университете — или уже в Бюро? В Академии Кантико была такая курсантка, Кэти Гренидж, вполне возможно, что ее полное имя как раз и было Кэтрин… а может, и Катрин, или даже так и есть, Кэти. А потом-то что с ней было? В воспоминаниях о Кэти Гренидж было какое-то слепое пятно. Тереза напряженно задумалась, используя мнемоническую технику, которой ее учили. Федеральный агент должен держать в голове лица и имена сотен людей, с которыми он контактирует, и быстро вспоминать их при необходимости. Как там все это делалось? Она очистила сознание от случайных мыслей, сосредоточилась на лице Кэти, и уже через секунду память ее заработала. Агент Гренидж, окончила Академию одновременно с Терезой и была откомандирована в Делавэр, так, что ли? Они обе работали в Бюро, но в разных подразделениях и быстро утратили связь. Нет, Кэти вышла замуж и через несколько лет ушла из Бюро, так? Нет, не ушла. Они с Кэти вышли замуж почти одновременно, но ту почти сразу откомандировали куда-то на Средний Запад. Так что же все-таки с ней случилось? Вроде бы погибла при несчастном случае? Или на задании? А за кого она тогда вышла? Откуда-то, словно издалека, проблеск воспоминания: Кэти и ее жених, тоже агент. Розыгрыш на их свадьбе, что-то связанное с колодой карт, фантастическая ловкость рук, карточный фокус, от которого все покатились со смеху; парень с большими руками и грузным телом. Кэл! Кэлвин Девор, близкий друг Энди, широкий, плотный парень с большими руками, которые двигались так ловко и так изящно. Господи, Кэл! Его жена погибла при попытке задержать подозреваемого в Дубьюке, штат Айова, словила пулю в голову, пролежала неделю в коме и умерла. Кэти Девор.
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 658 связи(ей). Продолжить? Да/Нет. 
Тереза кликнула Нет , злясь на программу, которая, похоже, злилась на нее.
Была она сама хоть как-нибудь причастна к смерти Кэти? А Гроув? Какая тут может быть связь? Она напряженно думала, отметая все посторонние мысли, всю излишнюю информацию.
Если и дальше действовать в том же духе, если еще раз сделать запрос, связей станет еще больше, появятся сотни новых. Сколько их может быть? Предела не было видно. Гроувский кроссовер разрастался, словно живой, он захватывал новые и новые участки виртуальности, находил между ними все больше и больше связей, а может, и порождал эти связи.
Это был новый пример безбрежности, полное отсутствие краев и границ.
Хватит, думала она, я не хочу узнавать про Кэти Девор. Все равно теперь уже поздно. Мне нужно сосредоточиться на одном. На том, что я хочу, в чем нуждаюсь. Гиперреальность пробита, и ничто меня больше не сдерживает.
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 658 связи(ей). Продолжить? Да/Нет. 
Тереза кликнула Да , по экрану снова пополз бесконечный перечень.
Уильям Кук (сто одиннадцать сценариев с сотнями связей на стороне), Чарльз Уитмен (двести двадцать семь сценариев и тысячи смежных), Джеймс и Микаэла Сертиз (два), Джейсон Хартленд (тридцать три), Сэм Уилкинз Маклеод (пятнадцать), Дек Канниган (кто? Как бы там ни было — тридцать), Чарльз Дейтон Хантер (восемьдесят один сценарий), Джозеф Л. Маклохлин (двадцать четыре), Хо-се Портейро (восемнадцать)…
После шестьсот тридцать четвертого сценария текст на экране замер, но Тереза буквально чувствовала, что программа работает, обшаривает базу данных, что-то сортирует, перебирает. А затем экран моргнул, и на нем появился перечень последних двадцати четырех сценариев.
И в каждом из них центральным персонажем был Энди / Эндрю Уэллман Саймонс.
На стоп-кадре первого из двадцати четырех сценариев была видна массивная фигура Энди, стоявшего рядом с машиной. Он профессионально, двумя руками держал пистолет и оглядывался через плечо. На нем был бронежилет с надписью крупными буквами «ФБР».
При стоп-кадре имелось примечание с иерархической рубрикацией:
Участие  / Содействие оперативника  / Не интерактивный  / Полиция штата или округа  / Полиция штата  / Техас  / Множественные убийства  / Немотивированная вспышка  / Огнестрельное оружие  / Джон Лютер Аронвиц  / Федеральный агент Эндрю Уэллман Саймонс .
Энди, то, что ей нужно, все, что ей нужно. Близкая к тому, чтобы расплакаться, Тереза перевела курсор на квадратик Экс-экс , кликнула и уже через несколько секунд вынула из раздатчика пузырек с наночипами.
Сжимая в руке жизнь и смерть своего мужа, она перешла в симуляторную зону здания, нашла свободного техника и запустила сценарий.

Глава 37

Федеральный агент Энди Саймонс оставил машину за полицейским кордоном, надел бронежилет с надписью «ФБР» на груди и спине, нахлобучил покрепче бейсболку и пошел искать капитана Джека Тремминса, руководителя операции. Согласно внутреннему протоколу, Энди был обязан предоставить ему любую необходимую помощь.
Тереза успела уже позабыть, как жарко бывает в Техасе летом: душный, прилипчивый зной, сжигающий и тебя, и все вокруг, хоть на солнце, хоть и в тени. Даже сквозь толстую подошву кроссовок Энди чувствовал жар раскаленного бетона парковочной площадки, легкая пластиковая бейсболка почти не спасала голову от солнца. Вкрадчивый запах цветущей амброзии обжигал ему ноздри.
Энди с детства страдал от сенной лихорадки.
Пытаясь хоть как-то сориентироваться, Тереза оглядывала глазами Энди бескрайние просторы парковки. За месяц, проведенный в Британии, она успела уже подзабыть, с каким размахом строятся в Техасе торговые моллы. На этой парковке поместилась бы большая часть булвертонского Старого города, а ведь по другим сторонам огромного молла тоже были парковки — акры и акры парковочных площадей. Над истомившейся от зноя землей парил гигантский купол техасского неба, его огромность еще больше подчеркивалась ровной, как по циркулю, линией горизонта. И лишь немногие здания, четко рисовавшиеся на фоне неба, вносили в этот мир какую-то меру, масштаб.
Техас был страной без пределов, вместилищем крайностей.
А рядом, за полицейским кордоном жизнь продолжалась своим чередом: маньяк был надежно окружен в служебных помещениях; после поспешных, довольно сумбурных переговоров с управляющим полиция разрешила возобновить торговлю во всех магазинах молла. Единственное ограничение касалось доступа к складам в зоне доставки. Хотя к этому моменту на счету маньяка было уже несколько жертв, полиция была уверена, что он не представляет дальнейшей опасности для персонала и покупателей.
Капитан Тремминс быстро ввел Энди в курс дела, а затем направил его к лейтенанту Фрэнку Хансону, командиру группы спецназовцев. Энди сказал Хансону, что хотел бы лично поговорить с администрацией молла, но если требуется его помощь…
Чтобы проникнуть в огромное здание, Энди пришлось добираться кружным путем, мимо служебных отсеков. Когда он, весь взмокший от кошмарной жары, подныривал под ленточку полицейского кордона, Тереза осторожно сказала:
— Энди?
Ответа не было.
— Энди, ты слышишь меня? Это я, Тесс.
Энди шагал по парковочной площадке, никак не реагируя на Терезу и настороженно поглядывая по сторонам. Свернув за угол, он оказался перед огромным, из стали и стекла входным вестибюлем, над которым сияла надпись: «ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР "СЕВЕРНЫЙ КРЕСТ" — Западный вход », выполненная буквами настолько огромными, что их можно было прочитать и с расстояния в добрую милю. Стоявшие у входа полицейские без лишних слов пропустили его внутрь, в блаженную прохладу.
— Энди? Ты можешь подать мне какой-нибудь знак, что знаешь, что я с тобой?
Ноль реакции. Миновав стойку с пышками, книжный магазин, мебельный магазин и магазин кожаной галантереи, они оказались в обширном крытом портике с целой рощей полноразмерных деревьев, каскадными водопадами, фонтаном, переливавшимся в лучах цветных прожекторов…
Тереза вспомнила, как училась выбирать себе место в сознании Гроува: оставаясь в глубине его мозга, она не могла с ним общаться, но зато могла влиять на его действия и решения: продвинувшись вперед, она приобретала не слишком завидную возможность с ним разговаривать, но при этом теряла всякий над ним контроль и в полную силу ошушала на себе натиск его мыслей и инстинктов. Сейчас же все ее попытки действовать аналогичным образом не приводили ровно ни к чему, либо этот сценарий был написан как-то иначе, либо психика Энди была куда крепче психики Гроува. Она не могла ни общаться с ним, ни влиять на его поступки.
— Энди! Слушай меня! Это я, Тесс, твоя жена. Не иди туда, возвращайся в машину. Подожди, пока подъедет Денни Шнайдер, посоветуйся с ним, не иди туда в одиночку, иначе ты будешь убит.
Она замолкла, думая, до чего же по-английски все это звучит, до чего же вежливо и рассудительно. В прежние дни Энди дразнился, когда ловил ее на каком-нибудь ливерпульском выражении или обрывке сленга, который засел с детства в памяти и вдруг проскочил в ее речь. А еще она умела подражать Ринго Старру, умела лучше всех своих знакомых, и Энди это нравилось.
— Я не думаю, Эндрю, что тебе стоит так поступать, — сказала она, подделываясь под Ринго.
Но все впустую, Энди ее не слышал. Откуда-то сбоку появились трое полицейских в форме, Энди спросил у них, как найти администратора, один из копов взялся его проводить, и они вошли в лифт. Коп оказался разговорчивым; Энди с Терезой узнали, что у него есть семья, что они живут в Абилине, что его жена ждет еще одного ребенка. Коп говорил на техасский манер, растягивая слова и прицепляя к многим из них лишний слог, а еше, обращаясь к Энди, он каждый раз называл его «сэр».
Что это было такое — снова услышать голос Энди! Чуть хрипловатый, со сбоями на некоторых звуках, словно чтобы прокашляться, но просто это он так говорил.
— Я люблю тебя, Энди! — кричала она в отчаянии. — Оставь это дело! Ну пожалуйста, ну уйдем отсюда! Ведь ты здесь совсем не нужен! Посидим в машине и подождем, пока копы его оприходуют!
Затем последовал недолгий разговор Энди с администратором молла, женщиной по имени Бетти Нолански. Ее очень расстраивало, что за все время своего существования молл проработал на полную мощность только три месяца. В прошлом году три крупные торговые сети буквально в последний момент отказались от аренды помещений, и она опасалась, что этот инцидент может напугать и других арендаторов. Она сказала Энди, что у них простаивают пустыми четыре больших торговых зала. Она хотела, чтобы бандита убрали как можно скорее и по возможности без шума, без журналистов.
Пока Бетти Нолански все это говорила, они с Энди спускались пешком на нижний торговый этаж.
— Скажи ей, Энди, что она живет в процветающем городе, — сказала Тереза. — А если ей хочется взглянуть на город, имеющий экономические проблемы, то пускай прогуляется в Булвертон.
На первом этаже их ждало известие, что Аронвиц еще на свободе. Энди спросил у миссис Нолански, нет ли в здании каких-нибудь технических лазов, по которым можно проникнуть в зону доставки, и та сразу же откомандировала коменданта показать ему входные отверстия воздуховодов. Энди пришлось объяснить ей, что он находится здесь исключительно в роли советника и что все технические подробности нужно сообщить лейтенанту Хансону.
А тем временем Терезу все больше охватывал ужас. Она знала, что инцидент приближается к своему кровавому завершению и что она не может этому помешать.
Не интерактивный, говорилось в рубрикации.
— Энди, ты меня слышишь? — сказала она в последней отчаянной надежде. — Энди! Слушай меня внимательно! Из этой истории тебе целым не выйти, я это точно знаю! Неужели же копы сами без тебя не справятся, это их проблема, а не твоя!
Она совсем уже было решила выйти из этого сценария и попробовать какой-нибудь другой из связанных с этим инцидентом, однако вовремя вспомнила фэбээровские тренировки. Чтобы справиться со сценарием нейтрализации преступника, нужно сделать несколько попыток, с первого раза это не получается почти никогда.
Поговорив с управляющей, Энди поспешил назад, к вестибюлю молла. Выйдя из здания под палящие лучи солнца, он сразу же направился к капитану Тремминсу, чтобы узнать, как развиваются события.
Несколько бойцов из отряда Хансона проникли через воздуховоды в подсобные помещения, но за пapv минут до этого Аронвиц застрелил второго заложника и исчез из виду. Тремминс находился в постоянном контакте не только с группой спецназа, но и с теми своими подчиненными, которым вменялось в обязанность держать Аронвица под наблюдением.
— Видимо, он тоже ушел под землю, — подытожил Энди. — Как вы думаете, смогут эти спецназовские ребята его оттуда выковырять? Им приходилось заниматься такими делами?
— Да в обшем-то, да, — кивнул Тремминс.
— Давайте сходим в подсобные помещения. Если Аронвиц решит прорываться, то непременно появится там.
— Да, Энди! — попыталась вмешаться Тереза. — Именно там он и будет. Остановись! Господи! Остановись, Энди, тебе нельзя туда ходить!
Подсобные помещения молла представляли собой большой бетонированный двор, где располагалась масса оборудования: батареи вытяжных вентиляторов, колодцы для сбора отходов, электрическая подстанция и несколько огромных топливных баков. Неожиданно по радио пришло сообщение, что бойцы спецназа обнаружили Аронвица, он несколько раз выстрелил, скрылся от них и, как можно думать, направляется именно сюда.
По приказанию Тремминса десятка два полицейских окружили бетонированный двор, заняли укрытие и замерли в ожидании.
Аронвиц вбежал с пистолетом в руке не оттуда, откуда его ожидали, а с противоположной стороны. Заметив полицейских, он остановился так резко, что чуть не свалился с погрузочной платформы, на которую перед этим вскочил.
— Ни с места, Аронвиц! Бросай оружие! 
Не тут-то было: Аронвиц выпрямился и картинно, широким движением, вскинул ствол пистолета. Затем он передернул затворную раму: сухой щелчок, отчетливо слышный во всех уголках двора.
Тереза вздрогнула, не веря своим глазам. Это был Джерри Гроув.
И словно реагируя на ее ужас и потрясение, Энди встал. Гроув/Аронвиц заметил движение и повернулся в его сторону. Окаменев от ужаса, Тереза смотрела, как Гроув навел пистолет на Энди, придал правой руке устойчивость, сжав ее запястье левой, и медленно, плавно нажал на спуск.
Точно, как она учила.
Тереза вышла из сценария буквально за миг до того, как выпущенная Гроувом пуля снесла Энди половину черепа.

Copyright © GunHo Corporation in all territories 

Глядя невидящими глазами на логотип компании «Ган-хо», Тереза услышала грохот выстрелов: подчиненные капитана Тремминса превращали маньяка в кровавое решето. А потом упала тьма.

Шерон все еще была на дежурстве, и как только Тереза села, она вошла в реабилитационную клетушку и отсосала шприцем наночипы. В голове у Терезы лихорадочно клубились образы Энди: его голос, походка, его большое сильное тело, хладнокровный профессионализм, с которым он выстроил обстоятельства, безошибочно приведшие его к смерти. В этом сценарии было все, чего она так опасалась: полная, на грани слияния, близость к Энди и кошмарная его недоступность, абсолютная невозможность спасти его жизнь. Правда, она наконец узнала точные обстоятельства его смерти, но это было слишком слабым утешением. Да и никаким утешением не было. Она сидела в подавленном молчании, шаг за шагом вспоминая сценарий, вернувший ей прошлогодний кошмар, вспоминая и стараясь совладать с заново вспыхнувшей болью, хоть как-то держать себя в руках.
Шерон тоже казалась озабоченной, однако на этот раз операция с кредитной карточкой прошла без задержек, и уже через пару минут Тереза засунула все бумажки в карман своего нового холщового мешка и для надежности закрыла его на молнию. Затем она проверила время: сценарий Аронвица занял чуть меньше часа. День остался тем же — 3 июня. Удивляясь неразговорчивости Шерон, Тереза спросила ее, в чем дело.
— В городе творится что-то неладное, — объяснила девушка. — Только что по радио сообщали. Нашему персоналу объявили, что не следует покидать пределы здания, пока полиция не скажет, что опасности больше нет.
— Вот и я недавно вроде бы слышала сирены.
— Говорят, по городу рыщет какой-то тип с автоматом. Полицейские выставили у нашего здания свой пост. Говорят, этого придурка недавно здесь видели.
Тереза кивнула, но промолчала. Когда Шерон ушла, она вернулась к компьютерным кабинкам, нашла свободную и положила мешок и сумочку на стул. Секунду подумав, она повернулась и пошла в знакомую уже уборную.
Там она заперлась в одной из кабинок и наконец-то с облегчением заплакала. Кто-то вошел в соседнюю кабинку, попользовался туалетом, помыл руки и ушел, а Тереза все плакала и плакала. Пока эта женщина была рядом, она сдерживалась, старалась не всхлипывать, а теперь снова дала волю слезам.
Но они были всего лишь отголоском настоящего, прошлого горя, и, проплакав навзрыд несколько минут, Тереза взяла себя в руки. Промокнув глаза носовым платком, она здраво рассудила, что в этом горе нет, собственно, ничего нового, что она все это уже проходила, и в гораздо худшем варианте.
А может, не стоило без всякой нужды бередить старую рану? Но нет, сейчас положение принципиально другое: тогда было поздно что-либо делать, а сейчас такая возможность есть. Гроув изменил правила игры.
Большая часть дневного света проникала в помещение сквозь окно в скосе наружной стены, однако напротив него было еще одно окошко, матовое. Немного повозившись с защелками, Тереза открыла его и выглянула наружу. Прямо напротив торчал выступ главного корпуса, но если высунуться из окна, был виден небольшой участок Уэлтон-роуд.
Вдоль шеренги припаркованных автомобилей, среди которых был и темно-красный «монтего», тянулась оранжевая ленточка полицейского кордона. Рядом с машинами никого не было, а все окна и дверцы «монтего» были закрыты. Чуть поодаль спиной к Терезе стоял полицейский в бронежилете и с автоматом в руках; судя по движениям головы, он раз за разом методично окидывал взглядом улицу. Никакой другой активности не замечалось. Тереза знала, что здешняя полиция будет придерживаться тех же правил, что и американская: если известно или хотя бы есть подозрение, что в машине могут находиться оружие, боеприпасы или взрывчатые вещества, — пальцем ее не трогай.
Тереза закрыла окошко, вышла из уборной и вернулась в компьютерную кабинку. Там она ввела свой новый членский номер, и после недолгой паузы компьютер начал процедуру запуска. Немного поморгав, он высветил главное меню. Тереза взялась за мышь и задумалась, пытаясь решить, что же делать дальше.

Терезе вспомнилось одно ее давнее решение: знать об Аронвице как можно меньше. Он явился из неизвестности, чтобы отнять у нее человека, в котором была вся ее жизнь, и должен был, по справедливости, снова уйти в неизвестность. Опыт работы в Бюро не раз ей показывал, как внимание средств информации делает преступников своего рода знаменитостями, хотя за душой у них только и есть что крысиная злоба, подлость, жестокость и невероятное, космическое убожество. Попадание в список десяти наиболее разыскиваемых преступников, регулярно составлявшийся Бюро, было для многих из них желанным символом статуса, чем-то вроде номинации на «Оскара». Терезе не хотелось, чтобы Аронвиц стал такого рода знаменитостью, даже и после смерти. Однако единственное, что могла она сделать в этом отношении, это вычеркнуть его из своей жизни. Она принципиально и последовательно отказывалась что-либо о нем узнавать, она не знала, кто он и откуда, не пыталась понять — тем более простить — то, что он сделал. Путем больших стараний ей удалось так и не узнать, как он выглядел.
В те недолгие дни, когда эта история гремела, на экранах телевизоров и на страницах газет регулярно появлялась арестантская фотография Аронвица из архивов арканзасской полиции, Тереза ни разу на нее не взглянула. Предчувствуя, что сейчас ее покажут, она отводила глаза от экрана, а если открывала газету, где было его лицо, то рефлекторно дефокусировала взгляд так, что не видела ничего, кроме расплывчатого пятна.
Но совсем уберечься было нельзя, и через какое-то время беглые случайные взгляды дали ей некоторое о нем представление. Она знала, что он молод или моложав, что у него светлые волосы, широкий лоб и маленькие глаза. Однако она пребывала в уверенности, что никогда не узнала бы его в лицо и не смогла бы это лицо описать.
Могла ли она подумать, что он выглядел в точности как Джерри Гроув?
Либо хуже того — что он и есть Джерри Гроув?
Ну как это может быть? В тот день, день выстрелов, трупов и крови, Гроув находился в Булвертоне. Снова точный исторический факт. Этот факт не подлежал никаким сомнениям, чего никак не скажешь о сценарии. Сценарии были рукодельными конструктами, в них программисты воссоздавали события, пережитые, запомненные или описанные с чужих слов другими людьми. Полные дыр и огрехов, они целиком зависели от людей, в них включавшихся, они были подвержены кроссоверу, в них присутствовали лишние куски, иногда — лишние куски, пришпиленные в нарушение всякой логики. То, что в сценарии Энди появился Джерри Гроув, подменивший собой Аронвица, было диковинным плодом работы сценаристов, а не изложением того, что случилось в действительности.
Тереза была в этом уверена. Абсолютно уверена.
Она уже жалела, что наглухо закрылась от Аронвица. Жалела, что не вела на него досье, что не взяла это досье сюда с собой, чтобы иметь теперь возможность взглянуть на его лицо, которого она так никогда толком и не видела.
Вызвав «Установить связи между ведущими персонажами », она ввела свое имя, имя Джерри Гроува и стала ждать, что будет. После долгой, в несколько минут, паузы компьютер выдал ответ:
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 16 794 связи(ей). Показать? Да/Нет. 

Тереза нашла в стоявшей за монитором коробочке стопку желтых клейких бумажек, написала на одной из них: «Компьютер занят, прошу не трогать» и прилепила ее посреди экрана, прямо на слова «Джерри/Дин Гроув», что было не совсем случайно.
Затем она прошла в приемную и увидела, что Пола стоит у стеклянной двери и смотрит наружу. Там уже скопилось целых пять полицейских машин, а прямо у главного входа стояла группа полицейских.
Тереза объяснила Поле, что ей нужно, после чего та, явно озабоченная чем-то другим, немного поработала на клавиатуре и дала ей две бумажки: с многозначным паролем и счет за услуги. Тереза сознательно не задавала вопросов про то, что делалось на улице; чем меньше она знала о передвижениях Гроува в этот день, виртуального 3 июня, тем было лучше.
Пола снова прилипла к стеклянной двери, а Тереза прошла в «Кибервилль», прямо примыкавший к приемной. В интернет-кафе не было ни души, по многочисленным экранам ползали узоры скринсейверов.
Тереза села за один из компьютеров, и как только она напечатала полученный от Полы пароль, скринсейвер сменился на экране приветствием.
Она зашла на сайт газеты «Абилин лоун стар ньюс», и уже через несколько секунд на экране появилось меню. Бегло его проглядев, Тереза кликнула иконку архива.
Затем она ввела дату: 4 июня, следующий день, следующий день восемь месяцев назад. Чистая вроде бы бессмыслица — ну откуда возьмутся архивные файлы номера газеты, который не напечатан и будет напечатан только завтра? Это был еще один тест на дилемму: точный исторический факт или виртуальность. Если она реально перескочила во времени назад, из своего реального Булвертона в Булвертон 3 июня, то ничего сейчас конечно же не получится. Однако Тереза была уверена, что теперь уже нет ничего реального, реального в том смысле, в каком она раньше это понимала. Только так, более-менее, достаточно реальное.
Реальность достаточно реального тут же и подтвердилась: на экране стала медленно, в графическом режиме, рисоваться первая страница «Абилин лоун стар ньюс».
Сперва появилось название газеты, затем жирными, в дюйм высотой буквами — заголовок, занявший две строчки: КОШМАРНОЕ ПОБОИЩЕ В КИНГСВУДСКОМ МОЛЛЕ «СЕВЕРНЫЙ КРЕСТ». Затем пошел текст за тремя подписями — скупые взволнованные слова, написанные бригадой репортеров, отряженной освещать событие. А чуть ниже — обведенная рамкой врезка в текст, арестантский снимок Аронвица.
На чистой, еще не занятой поверхности экрана быстро рисовалось изображение.
Это был снимок Джерри Гроува.

Вернувшись к терминалу, Тереза отлепила желтую бумажку, кликнула Нет  на вопрос, показывать ли 16 794 связи, и очистила экран. Затем она еще раз связала свое имя с именем Гроува, любопытствуя, как быстро идет нарастание. Через несколько минут компьютер написал:
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Джерри/Джеральд Дин Гроув» обнаружено 73 778 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Кликнув Нет , она заменила имя Гроува на имя Энди, и компьютер почти мгновенно ответил:
Между «Тереза Энн Саймонс» и «Энди/Эндрю Уэллман Саймонс» обнаружено 1 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Она кликнула Да , и на экране появилось название знакомого сценария по Кингвуд-Сити. Нет, это не то, что ей нужно, возвращаться к нему не было смысла.
Ей стало ясно, что нужно делать. Она снова напечатала свое имя и имя Энди, только на этот раз назвала себя «Тереза Энн Граватт/Саймонс». Компьютер сказал:
Между «Тереза Энн Граватт/Саймонс» и «Энди/Эндрю Уэллман Саймонс» обнаружено 23 связи(ей). Показать? Да/Нет. 
Тереза кликнула Да  и с помощью появившегося перечня начала конструировать остаток своей жизни.

Глава 38

Было уже темно, а ведь ей всегда помнилось, что это случилось днем. Ее воспоминания были отчетливыми — и ошибочными. Новость пугала, наводя на подозрение: то, что она делала, было неверным с самого начала. Она остановилась, решая, что будет лучше — выйти из сценария, вернуться назад и проверить всю предварительную подготовку или действовать дальше, и будь что будет.
Пока она стояла в нерешительности, рядом в высоком здании открылась дверь и на бетон упала косая полоса света. Из двери вышел, натягивая на ходу кожаную куртку, молодой мужчина. Задернув на куртке молнию, он сунул руки в карманы, растопырив при этом локти, и пошел дальше.
— Добрый вечер, мэм, — бросил он, даже не взглянув на нее.
— Привет, — откликнулась Тереза, а затем вздрогнула и потрясенно уставилась на мужчину, уходившего в ночь.
Это был ее отец. Боб Граватт.
В свете уличного фонаря она рассмотрела выбритую голову, круглые уши, крепкую шею. Отец подошел к вместительному пикапу, сел в него и уехал.
Тереза вошла в казарму и стала подниматься по лестнице. Ступеньки у лестницы были бетонные, а двери с площадок вели в отдельные квартиры. На верхнем этаже она остановилась перед коричневой дверью, глядевшей прямо на лестничный пролет. Картонная табличка, на ней имя отца, написанное его угловатым почерком: «Р. Д. Граватт». Тереза осторожно толкнула дверь. Короткий коридор, в дальнем конце должна быть кухня. Там играет приемник и что-то негромко звякает. Искушение пройти на кухню и встретиться с матерью было почти непреодолимым, однако Тереза знала, что потом непременно придется выйти из сценария и начинать все с начала. Было жаль разрушать с такими трудами установленную цепочку смежностей. Поэтому она не пошла на кухню, а свернула в первую дверь направо, где, как ей помнилось, была родительская спальня.
Посреди спальни, рядом с простым деревянным стулом, стояла маленькая девочка. На стуле лежал пистолет, в котором Тереза мгновенно опознала «смит-и-вессон» тридцать второго калибра. Девочка смотрела на большое, размером с дверь, зеркало, висевшее на стене прямо напротив двуспальной кровати.
Зеркало, настоящее зеркало!
Девочка смотрела на свое отражение, отражение смотрело на нее.
— Посмотри, что у меня есть, — говорит семилетняя Тереза, а затем берет двумя руками пистолет и с видимым трудом его поднимает.
Критический момент подошел так быстро и неожиданно, что Тереза задохнулась от ужаса. Не имея времени на разговоры, она вскинула руку, тщетно пытаясь схватить пистолет. Неожиданное вмешательство испугало девочку, она дернулась, и ее крошечные ручки случайно надавили на чувствительный спуск. Тереза инстинктивно пригнулась, пистолет выстрелил — оглушительный взрыв, гулко раскатившийся в тесном пространстве комнаты, — и висевшее на стене зеркало покрылось паутиной трешин. Пистолет вылетел из рук девочки и грохнулся на пол. Мгновение спустя туда же со звоном посыпались десятки саблевидных осколков, оставив на месте зеркала пыльные, грубо прибитые доски.
— Тесс?!
В дальнем конце квартиры упало что-то тяжелое, металлическое, а затем стало слышно, что по коридору кто-то бежит.
Придерживая левой рукой пострадавшую правую, маленькая Тереза смотрела на разбитое зеркало, на ее лице застыла гримаса страха, боли и недоумения.
Дверь толчком распахнулась, но прежде чем в спальню вбежала мать, Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER.

Кливленд, 1962 год, она находилась на 55-й Восточной стрит, рядом с банком. Она знала, что сейчас будет, и не было нужды в это ввязываться. Прошло шесть секунд, дверь, у которой она стояла, начала быстро открываться. LIVER. 1981 год, полутемный бар в пригороде Сан-Антонио. Двухчасовое ожидание Чарльза Дейтона Хантера не сулило ничего, кроме скуки. LIVER.

Она укрывалась за кассирским киоском в северном конце висячего моста, высоко переброшенного через реку. На ней были бронежилет, серебристый сферический шлем и большие зеркальные очки. Слева и справа от нее укрывались и другие аналогично одетые копы, целая прорва копов, штук двадцать, а то и тридцать. У всех у них были автоматы непонятной ей модели, в небе стрекотал вертолет.
— Кого мы ждем? — сухо осведомилась Тереза у ближайшего к ней полицейского.
— Джерри Гроува, — рыкнул полицейский и сплюнул сквозь зубы струю слюны, оранжевой от табака. — Он бесчинствует в Англии, в Булвертоне. А мы должны остановить его, остановить сейчас ! Вот он, парни! Он двигает прямо к нам!
Вместе с несколькими другими Тереза заняла позицию на узкой дорожке, проходившей между двух киосков. Остальные копы расположились примерно так же. Посреди дороги появился человек, бежавший в их сторону. Время от времени он выпускал короткую очередь в какую-нибудь машину, машину заносило, она вылетала с дорожного полотна и разбивалась. Одна из машин вспыхнула и поехала задом прямо к гребенке киосков; за ней тянулся по бетону огненный хвост.
— Гроув, мы знаем, что ты там! — прогремел с вертолета многократно усиленный голос. — Бросай оружие и выходи с поднятыми руками! Но сперва отпусти…
Джерри Гроув умело упал, перекатился на спину, прицелился и всадил в брюхо вертолета с десяток пуль. Последовал оглушительный взрыв, на землю посыпались клочья обшивки, осколки стекла, куски вертолетных лопастей.
— Делай его, парни! — крикнул полицейский капитан.
Вместе со всеми остальными Тереза вскинула винтовку и начала стрелять. Звуки автоматных очередей слились в оглушительный рев. На лице Гроува застыло холодное, безразличное выражение, он отстреливался с убийственной меткостью. Его пули находили полицейских в укрытиях, безжалостно швыряли их на землю, это походило не столько на бой, сколько на игру в кегли.
— Это не Гроув! — удивленно сказала Тереза.
Она сняла зеркальные очки, чтобы лучше видеть, потом сняла шлем и встряхнула длинными темно-русыми локонами. И вышла на шаг вперед. Человек, которого они считали Джерри Гроувом, удивленно на нее смотрел.
Это был не Гроув, а Дейв Хартленд, деверь Эми.
Вот же черт, подумала Тереза, я только зря гроблю время.
LIVER.

World Copyright Stuck Pig Encounters
Check Our Website For Our Catalog
Call Toll Free 1-800-STUC-PIG

— Что? — сказала Тереза, погружаясь во тьму.

Она была в булвертонском Старом городе холодным зимним утром. Это был ее первый полный день в Англии, она пошла прогуляться и взглянуть на город. Она страстно предвкушала узнавание, узнавание не этой минуты, когда она вернулась при посредстве цепочки смежных сценариев, а то, что было тогда. Но почему все здесь казалось ей родным? Ладно, сейчас это вряд ли имело значение. Ей не терпелось двигаться дальше. LIVER.
Она была в гостиничном номере, вечером, небо уже темнело. Женщина сидела за ноутбуком, она печатала до странности медленно и вообще казалась усталой. Ее плечи обвисли, спина ссутулилась. Вот так и уходит моя жизнь, подумала Тереза. На попытки разобраться в проблемах, созданных чужими, ненужными мне людьми, попытки что-то выявить, найти в хаосе хотя бы гран смысла. Женщина перестала печатать, уперлась ладонями в столик и начала вставать, она выглядела больной и измученной. Она начала поворачиваться, а повернувшись, увидела бы себя саму, поэтому Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER и ускользнула.
Она была в «Счастливом бургбаре Эла», рядом с ярко освещенной салатной стойкой. Люди приходили сюда с детьми, целыми семьями, и в просторном зале стоял непрерывный веселый шум. Терезе вспомнились долгие часы, проведенные ею в бесплодных стараниях остановить Сэма Уилкинза Маклеода. И вот так, думала она, ускользает остаток моей жизни, слитой воедино с экстремальной реальностью. Краем глаза она заметила за окном какое-то движение, повернулась и увидела пикап, заезжающий на свободное парковочное место. Как только пикап окончательно остановился, водитель повернулся к заднему сиденью и достал автомат. Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER.
Она была в Булвертоне. 3 июня, жара, ослепительное солнце. Она стояла на тротуаре рядом с «Белым драконом». Машина с ходу врезалась в тумбу островка безопасности, ее водитель упал лицом на руль, из раны на голове обильно струится кровь. Джерри Гроув на другой стороне улицы. Он держит винтовку прямо перед собой на уровне груди. Раз за разом передергивая затвор, он стреляет в каждого, кого увидит. На мостовой — три неподвижных тела. Гроув заметил Терезу и начал поворачивать винтовку в ее направлении. Тереза в ужасе попятилась, но в тот же самый момент раздался негодующий крик и из гостиницы выбежал пожилой мужчина. Гроув тут же выпустил в него несколько пуль, и тот упал, обливаясь кровью. Одна из пуль попала в большое, наполовину матовое окно бара, разбила его и швырнула осколки внутрь. Теперь Гроув снова поворачивался к Терезе, она пригнулась и бросилась к распахнутой двери гостиницы. Там стояла, наполовину загораживая проем, пожилая женщина с руками и лицом обильно измазанными кровью. «А Джим…» — неуверенно спросила она. Тереза протолкалась мимо нее, и в тот же момент Гроув начал стрелять. Его пули швырнули женшину на пол, она душераздирающе вскрикнула и умерла. Тереза вспомнила LIVER.
Банк в Кэмдене, штат Нью-Джерси; университетский кампус в Остине, штат Техас. И там и там ничего, кроме кошмара. Сан-Паулу, Бразилия, поножовщина в сальса-клубе; Сидней, Австралия, юный наркоман, сорвавшийся вдруг с цепи; Канзас-Сити, штат Миссури, осада Маклохлина… Мне следовало знать заранее, что все это не по делу. Моя жизнь от меня ускользает — так же как и прежде, когда я не понимала, насколько она бессмысленна. LIVER.
Жара стояла невыносимая, по радио оркестр Дюка Эллингтона исполнял «Ньюпорт ап». Тереза подала машину задом с тротуара на мостовую, развернулась и поехала по 30-й стрит на юг. Устроившись на сиденье поудобнее, она посмотрела на себя в зеркало заднего обзора. Рядом с ней сидела пожилая чернокожая женщина. Лицо у женщины было доброе и озабоченное.
— Приветик, Эльза! — улыбнулась ей Тереза. — Ну как дела?
— Я делаю все, как ты хочешь, милая.
— Ты знаешь, куда мы едем?
— Я делаю все, как ты хочешь, милая.
— Для начала я хочу сказать тебе, что я пытаюсь найти своего мужа. Мне нужно до него добраться. Есть места, где сюжеты накладываются, я называю это смежностью. Это же ты первая мне это показала — там, на шоссе, когда мы ехали к горам и пейзаж стал совсем плоским и мы не могли добраться до его конца. Ну как, Эльза, повторим эксперимент?
— Я делаю все, как ты хочешь, милая.
— Так ты что, ничего об этом не знаешь?
— Я делаю все, как…
Они свернули в просвет между двух холмов, а затем дорога снова спрямилась, и они увидели впереди полицейский заслон. Полицейские укрывались за машинами и целились куда-то вперед, где никого и ничего не было.
— Это же было на этой дороге! — сказала Тереза. — На этой, а совсем не на другой! А я все делала не так!
Она слегка притормозила и снова покосилась на сидевшую рядом женщину. Та улыбалась и в такт музыке барабанила пальцами по приборной доске.
Тереза притормозила еще сильнее и аккуратно провела машину между двумя группами полицейских. Один из полицейских закричал им вслед и замахал руками. Впереди показался синий «понтиак».
— А ты знаешь, Эльза, что делать дальше?
— Я делаю все, как ты хочешь, милая.
— Теперь мне придется тебя покинуть. Ты мне очень нравишься, Эльза. Береги себя!

Она была на Истбурн-роуд в Булвертоне 3 июня. Жаркий день крови и битого стекла, Джерри Гроув все еще жив и на свободе. В одной из машин кричит мальчик, его родители то ли убиты, то ли ранены. Мотор машины все еще работает. Мальчик указывает рукой вверх, на крышу одного из соседних домов. Дымовая труба дома окружена лесами, у края крыши лежит стопка черепицы. Как можно понять, наверху работал некий человек, потом он упал на дальний скат крыши, но не соскользнул вниз, а зацепился ногой за леса. Собственно говоря, видны только его ботинок и нога, штанина на которой задралась до колена. Мальчик раз за разом кричит: «На крыше! Человек на крыше!» У входа в полутемный переулок, отделяющий этот дом от соседнего, стоит средних лет женщина с начинающими седеть волосами. Мальчик кричит, обращаясь к ней, призывая ее помочь или хотя бы взглянуть на человека на крыше. Гроув рыскает где-то поблизости, это понятно по хлопкам его выстрелов. Тереза вспомнила аббревиатуру LIVER.

Следом за ночным жандармским патрулем она шла по иммигрантскому кварталу Лиона, 10 января 1959 года. Нет времени на эту ерунду. LIVER. Вместе с сержантом дорожной полиции Джеффри Верриком она сидела в патрульной машине… LIVER. Она сидела на тесном неудобном заднем сиденье открытой машины, ехавшей через горы по серпантинным петлям хайвея 2, к северу от Лос-Анджелеса… Нужно было заранее со всем этим ознакомиться, а ей так уж не терпелось добраться поскорее до Энди…
LIVER.

Она находилась в обширном зале, совсем пустом, если не считать пятачка, где была организована съемочная площадка. Декорации изображали ковбойский салун. Молодая женщина, сидевшая на барной табуретке, неизящно извивалась и ежилась, пытаясь совладать со своей ковбойской одеждой, тесной и неудобной.
В освещенный софитами круг вошла женщина с пудреницей и пуховкой.
Тут все было ясно; Тереза вышла из зала через дверь, которая вела, как ей помнилось, к душевым кабинкам. В дальнем конце узкого коридора находился запасный выход с массивным стальным запором, который нужно было нажимать вниз. Сначала у Терезы ничего не получилось, дверь словно приросла, но потом она налегла на запор всем телом, и он со скрежетом подался.
За дверью был внутренний двор, сплошь заваленный мусорными мешками из черного пластика, множеством ящиков с пустыми бутылками и тяжелыми, стянутыми стальной проволокой рулонами бумаги. Откуда-то совсем рядом доносились звуки уличного движения.
Тереза пошла по коридору назад, открывая по пути все двери, но за ними каждый раз оказывались либо пустое, заросшее пылью офисное помещение, либо чулан. Затем она заметила ступеньки вниз, которые вели еще к одному запасному выходу. Открыв тяжелую, неподатливую дверь, она оказалась в огненном пекле Аризоны. Появление огромного, ослепительно синего неба было похоже на бесшумный взрыв.

*** SENSH ***

Тереза обернулась; дверь, через которую она выходила, бесследно исчезла. Чахлые, жесткие, исстрадавшиеся по влаге кусты, камни всех фасонов и размеров от мелкой гальки до огромных валунов. Рядом, рукой подать, высился гигантский древовидный кактус; Тереза никогда еще не видела таких вблизи и теперь взирала на него с благоговением. От сухой жары у нее першило в горле, солнце пекло непокрытую голову.
Но местность не была такой уж глухой и безлюдной: неподалеку, на обочине мощеной дороги, стоял белый, с открытым верхом «линкольн». Женщина, сидевшая на водительском месте, призывно махала рукой. Тереза направилась к машине, ступая по возможности аккуратно — на этих камнях было недолго подвернуть ногу.
— Хэлло! — У водительницы было типично британское произношение. — Вы хотите съездить со мной в долину Монументов?
Это была девушка со съемочной площадки, и на ней был все тот же ковбойский костюм.
— Вас ведь зовут Шенди, да? — сказала Тереза, неожиданно осознав, что они еще никогда не встречались лицом к лицу.
— Да, а откуда вы знаете?
— Меня зовут Тереза Саймонс, и я очень рада нашей встрече.

*** SENSH ***

— Прыгай в машину, Тереза. Нам с тобой нужно познакомиться. Слушай, а жарища-то какая! Не хочешь скинуть часть своих одежек? Лично я так прямо обожаю жару! — Она дернула руками за ворот своей рубашки, и та охотно, с характерным треском липучки разошлась до самого низа. Одновременно вырвались на свободу почти неприкрытые груди. — Давай-ка съездим тут в одно место, и там…
— Слушай, Шенди, ничего из этого не выйдет, — сказала Тереза.
Она смотрела вперед и видела ровную, почти прямую дорогу, по сторонам которой были словно руками расставлены высокие, изумительной красоты скалы.
— Это у тебя что, первый раз?
— Мне нужно уйти, ты уж извини.
— У меня есть дружок по имени Люк. Он был бы рад с тобой познакомиться.
— Нет, Шен. Может, когда-нибудь в другой раз, а сейчас мне никак.
— Это уж как ты хочешь. — Шенди надулась и стала смотреть прямо перед собой в пустынную даль.
— Да, мне нужно уйти, — сказала Тереза и вспомнила аббревиатуру LIVER.

* * * You have been flying SENSH Y'ALL * * * 
* * * Fantasys from the Old West * * * 
* * * Copyroody everywhere — doan even THINK about it!! * * * 

Она снова забыла про эту идиотскую музыку, а сил заглушить ее не было. Так и слушала до самого конца.

На площадке для пикников за одним из столов сидит молодая женщина в легком цветастом платье. По столу разбросаны пластиковые чашки и тарелки, объедки и детские игрушки. Женщина смеется, ее маленький сын бегает по траве, увлеченный какой-то игрой.
Тереза стояла на краю прогалины, но затем быстро отступила за ближайшее дерево. На прогалину выскочил Джерри Гроув. Он картинно, широким движением вскинул пистолет, а затем передернул затворную раму, явно наслаждаясь сухим деловитым щелчком.
Женщина повернулась на звук. Вид человека с пистолетом привел ее в панический ужас, она крикнула что-то мальчику и попыталась развернуться на тяжелом бревне, чтобы поймать его, однако страх делал ее движения медленными и неловкими. Думая, что все это игра, мальчик отпрыгнул в сторону. Крик женщины превратился в пронзительный визг, который становился все выше и вдруг сменился звенящей тишиной, словно перейдя в диапазон ультразвука.
Тереза видела, что Гроув и понятия не имеет, как обращаться с оружием. Его рука, направлявшая пистолет на женщину, дрожала и ходила из стороны в сторону.
Вот уж теперь-то, мелькнуло у Терезы, фиг я буду тебя учить.
Гроув выстрелил. Пистолет подпрыгнул в его руке, а Розалинда Уильямс в ужасе закричала, вскочила и бросилась к своему сыну. Гроув выстрелил еще раз, пистолет снова подпрыгнул и на этот раз, по-видимому, вывернул ему руку. Пока перепуганная женшина ловила своего сына, Гроув прижимал руку с пистолетом левой рукой к животу и жалко кривился от боли. Низко пригибаясь, подхватив вопящего мальчика поперек тела, миссис Уильямс проскочила мимо него и помчалась к дороге.
Гроув попытался подстрелить ее на бегу, но поврежденная рука плохо его слушалась и не смогла нажать на спуск. Тогда он переложил пистолет в левую руку, торопливо прицелился и выстрелил вслед убегающей женщине. Отдача снова вздернула его руку, а миссис Уильяме с сыном на руках благополучно скрылась среди деревьев.
Все это время Тереза не дышала, теперь же она облегченно вздохнула, и ее вздох превратился в судорожный всхлип. Гроув повернулся на звук, но теперь она и не думала прятаться.
— А это что за блядь такая? — прохрипел он с ненавистью.
Тереза засмеялась, и вдруг ее охватило истерическое веселье, она захлебывалась, всхлипывала, сгибалась пополам от хохота.
— Я пристрелю тебя на хрен, сука ты долбаная! — заорал Гроув.
— Пристрелишь? Да тебе же и в стенку сарая не попасть! — крикнула в ответ Тереза и вспомнила, как века назад отец кричал на нее за промах.
Привет, сказала она отцу, когда тот проходил мимо нее, направляясь куда-то из дома. Последнее, что она ему сказала. Привет, папаша, это ведь ты втянул меня во все это, ты, свихнутый на стрельбе ублюдок. Она жалела, что не сказала ему и это, и много другого, пока была такая возможность. Она почти колотилась в истерике.
— Заткнись к едреной матери! — взвыл Гроув и выстрелил с левой руки, даже не пытаясь прицелиться.
— Ты бы мне лучше такого не говорил, слизняк ты вонючий, — сказала Тереза и, не теряя больше времени, вспомнила аббревиатуру LIVER.

Душный, невыносимый зной. Она была на хозяйственном дворе, буквально кишевшем копами. Копы жались к боковой стене молла, однако тени от нее почти не было. В конце концов один из них заметил незнакомую женщину.
— Отойдите, мэм, — сказал он и предостерегающе вскинул руки. — Здесь опасно! Я прошу вас немедленно покинуть эту зону!
— ФБР, — бросила Тереза и показала ему свои корочки.
— Прошу прощения, мэм, — смутился коп. — Но дело в том, что мы тут окружили подозреваемого, у него есть оружие, и поэтому…
— Ясно, знаю. Возвращайтесь в укрытие. Агент Саймонс с вами?
— Вам бы, мэм, лучше поговорить с капитаном.
Тереза повернулась и отошла, пытаясь вспомнить, куда направился Энди после разговора с администраторшей молла. Она торопливо шла вдоль стены длинного здания и вдруг увидела впереди Энди, выходившего из маленькой служебной двери. У него в руке был пистолет. Прежде чем идти дальше, Энди быстро прошелся взглядом по всем возможным источникам опасности. Заметив Терезу, он вскинул пистолет.
— Энди! — крикнула она.
— Тесс! Какого черта ты здесь делаешь!
— Господи, Энди!
Она со всех ног бросилась к Энди, ей хотелось обнять его и никогда не выпускать, хотелось так, как никогда еще не хотелось.
— Я на задании. Тесс. — Он ласково тронул ее руку. — Знаешь, ты пооколачивайся пока где-нибудь рядом, а потом спокойно поговорим.
— Энди, тебе грозит опасность! Выйди из этого дела!
— Выйти? — вскинул глаза Энди. — Слушай, а тебя-то какие черти занесли сюда, в Техас?
В ярости от ее непрошеного вмешательства, он повернулся и зашагал к хозяйственному двору.
— Энди. — Тереза едва за ним поспевала. — Это не твоя операция. Ты только консультируешь здешнюю полицию. Дай им сделать все самим, это их работа.
— Я на задании. Подожди меня здесь.
Энди взял ее за плечи, остановил, а сам шагнул за угол, на хозяйственный двор. В тот же самый момент кто-то крикнул в мегафон:
— Ни с места, Аронвиц! Бросай оружие!
Тереза кинулась следом за Энди и наткнулась на его спину. Энди слегка покачнулся, и Аронвиц/Гроув заметил это движение. Гроув стоял на невысоком бетонном выступе, с которого грузились доставочные фургоны, его правая, державшая пистолет рука была свободно опущена. Он уже видел, что по всему периметру двора, за всеми возможными укрытиями, засели полицейские. Заметив Энди, он широким, картинным движением навел на него пистолет. И поставил его на боевой взвод — сухой деловитый щелчок, проколовший напряженную тишину.
Энди не двигался, как заколдованный. Тереза с ужасом смотрела, как Гроув прицелился в Энди. Он держал пистолет одной рукой, вытянув ее до предела.
Гроув выстрелил, пистолет подпрыгнул в его руке. И промахнулся, пуля прошла в нескольких футах от Энди. Гроув умер мгновенно, иссеченный десятками пуль.

— Тесс, чтобы ты больше никогда не таскалась за мной на задания! Что это вдруг тебе взбрело? Ты же помнишь, как мы договаривались. Мы никогда не работаем вместе.
— Энди, ты чуть не погиб.
— Ни в коем разе! Ты видела, как этот тошнотик держал оружие? Ребенок, сопляк.
— Сопляк, который перекрошил уйму народа.
— Для меня он не был опасен.
Энди Энди Энди. Ну как мне тебе рассказать? Узнаешь ли ты когда-нибудь? Да и зачем?
Ей хотелось быть с ним, держать его в руках, кататься с ним по земле, но вместо этого он кипел справедливым негодованием, этот крупный вспыльчивый мужчина, униженный ее вмешательством, мужчина, который не знает и никогда не узнает, какая судьба могла его постигнуть.
Они подошли к его машине и совсем уже собрались ехать, когда на парковке появился Денни Шнайдер.
— Извини, но я на работе, — хмуро сказал Энди и вышел из машины.
Заметив Терезу, Денни вежливо кивнул. Энди стоял у машины Денни на самом солнцепеке и долго говорил, показывая рукой то туда, то сюда и часто кивая, видимо — в ответ на вопросы. Денни записывал что-то в блокнот.
Энди, я не могла поступить иначе. Энди, ну как я могу тебе объяснить? Ну что я тебе скажу? Да кой там хрен, Энди! Я спасла твою долбаную жизнь!
Но ей нравилось смотреть на него, нравилось его крупное немолодое тело и посадка его головы, нравилось, как свободно свешивается вдоль тела его рука и как забавно он ею жестикулирует. Они с Денни проработали вместе пятнадцать лет и знали друг о друге практически все, как то бывает у прямых откровенных мужчин. Энди и Тереза иногда шутили, что, если Тереза вдруг его бросит, он попросится к Денни и его жене жить с ними третьим.
А хоть бы и сейчас, чем не момент, думала Тереза, глядя, как самый дорогой ей человек битый час стоит под палящим солнцем.
Энди Энди Энди… Да кончай ты все это. Иди сюда!
В конце концов он так и сделал, сел в машину и запустил мотор.
— Я скину тебя в любом месте, какое укажешь, — сказал он, не глядя на Терезу. — Нам предстоит серьезный разговор, но это подождет до завтра. Сейчас я возвращаюсь в Абилин и буду писать подробный отчет. Местные копы прекрасно видели, что ты тут вытворяла, а я обязан заботиться о судьбе проекта.
— Энди, ну что ты обязательно хочешь, чтобы все по правилам да по инструкциям? Я спасла тебе жизнь.
— Да хрен ты там что спасла!
— Хрен не хрен, а спасла. Этот псих чуть тебя не убил.
— Не фантазируй, Тесс.
— Не фантазируй, говоришь? — Тереза коротко, саркастически рассмеялась. — Хорошенькие фантазии!
— Да, фантазии, и мы поговорим об этом потом. А сейчас я спешу в Абилин, нужно расхлебывать эту кашу.
— Да, нужно.
Энди резко, с визгом покрышек по гудрону, вывернул с парковки. На выезде машину сильно швыряло, она несколько раз проскребла днишем по гравию и наконец выехала на ведущую к шоссе дорогу, и перед Терезой начал разворачиваться до ломоты в скулах скучный пейзаж небольшого техасского городка: супермаркеты, бифштексные, автозаправки, станции техобслуживания, кинотеатры-мультиплексы, склады канцелярских принадлежностей, моллы, пункты проката машин, цветочные киоски, полуживые хибары, арсеналы борцов с клопами и тараканами, гамбургерные забегаловки, хилые деревца, вздыбленная земля участков, расчищаемых под застройку, чахлые пыльные кусты и — бесконечная дорога. В конце концов они выехали на интерстейт 20 и влились в поток безразличных к ним машин, степенно кативших на запад, к слепящему солнцу. Теперь пейзаж практически не менялся. Энди включил приемник, и зазвучало кантри. Здесь только это и гоняют, объяснил он извиняющимся голосом. Он всегда так говорил, когда был где-нибудь в командировке. В общем-то, ему самому такая музыка нравилась. За первым треком, прямо встык, последовал другой, песня о любви и предательстве и о мужчинах с револьверами; Энди пробормотал сквозь зубы, мол, вся кантри-музыка звучит одинаково, эти чертовы гавайские гитары, и переключился на другую станцию; теперь Стиви Уандер запел один из своих старых хитов. Вспомнив, как годы назад, когда у них с Энди все еще только начиналось, они ехали из Филадельфии в Атлантик-Сити, и Стиви пел им всю ночь, Тереза взяла Энди за руку; ей хотелось плакать, хотелось держать его и никогда не отпускать. Энди отнял у нее свою руку.
— Где тебя высадить?
Его голос звучал резко и отчужденно.
— А где угодно. В общем-то, это не имеет значения.
— Ты хочешь, чтобы я высадил тебя здесь? Прямо на обочине?
— Место не хуже любого другого.
— Ну и что же ты потом собираешься делать?
Энди, ты пойдешь со мной. Все, что ты видишь вокруг, нереально. Я не могу тебе этого сказать, и ты бы мне никогда не поверил, но мы находимся на краю, там, где реальность кончается. Где Абилин? С минуты на минуту ты задашь мне этот вопрос? Мы едем уже полчаса, а машины впереди все те же, и сзади все те же, и Абилин ни на дюйм не приблизился. Мы никогда до него не доедем, потому что его нет в сценарии. Потому что мальчонка, клепавший сценарий, не озаботился его вставить. Эта дорога все уходит и уходит вдаль, к тому пределу, где кончается машинная память. Мы не можем ехать туда, потому что на самом крае нет вообще ничего.
Все еще злясь на нее. Энди затормозил машину. Та выкатилась на обочину, подняв густое облако пыли. Песня Стиви Уандера закончилась — три тихих аккорда, а потом тишина. Мимо один за другим проезжали автомобили. Их моторов не было слышно, и шелеста покрышек — тоже.
— Так ты сюда, что ли, хотела?
— Нет, Энди.
— А куда? Чего ты хочешь? Куда ты хочешь попасть?
Энди Энди Энди.
— В Финляндию, — сказала она и вспомнила аббревиатуру LIVER.

Она была голая, а Энди был на ней. Его нога проскользнула между ее ног и нежно прижалась к расселине, его сильное волосатое тело обнимало ее, покрывало ее всю, сладким и проворным грузом прижимало ее к сиденьям. Его рука лежала на ее груди, пальцы любовно ласкали сосок. Его губы льнули к ее губам, кончики их языков легко, чуть касаясь, скользили один по другому. Она ощущала запах его волос, его тела. Они лежали на импровизированной кушетке, в которую превратился ряд из трех мягких сидений, когда они подняли подлокотники; они занимали ее всю, без остатка, но стоило им хоть слегка изменить положение, их локти и колени ударялись о жесткие нижние поверхности подлокотников.
Когда Энди сильными ритмичными толчками вошел в нее, она изогнула спину и перекатилась на бок, так что теперь он лежал рядом с ней. Овальный иллюминатор был прямо над нею, и она стала понемногу, с каждым толчком Энди, подвигаться и немного поднимать голову. Вскоре она могла уже смотреть сквозь стекло иллюминатора на землю, где медленно и плавно, словно в бреду, проплывали деревья и озера. Рокотали мощные турбины, на серебристом крыле отсвечивало низкое предзакатное солнце. Самолет кренился и закладывал виражи, устремлялся вниз и на бреющем полете проносился над озерами, следовал за извилистым течением рек, вскидывал нос и проносился над горными кряжами, бесконечно вперед, где лишь вода и деревья, серебро и зелень, прорезая безмятежный воздух, устремляясь к пределу, где кончается память и жизнь начинается заново.